Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 2

Напрямую воткнул в разъем похожий на питательный, нажал кнопку.

Ничего.

Ни писка, ни подсветки, ни даже намёка на то, что прибор получил энергию. Экран оставался мёртвым, тумблеры молчали. Попробовал другой разъём. Третий. Четвёртый.

Бесполезно. Да и глупо было надеяться. Этот прибор создавали для других мощностей, для других токов. Мои потуги — всё равно что пытаться завести танк от пальчиковой батарейки.

Огорченный, я разобрал конструкцию, вернул аккумуляторы в рации. Прибор убрал в кейс, кейс положил в угол, прикрыв пайками. Пусть пока полежит. До лучших времён.

Дальнейшее мое времяпрепровождение представляло собой один повторяющийся цикл. Я спал, ел, бродил по свалке в поисках чего-нибудь эдакого, но ничего путного не находил. Между делом наблюдал за дикарями, в итоге изучив их распорядок до мелочей, до каждого движения, до каждого щелчка, которым они перебрасывались, расходясь по своим маршрутам.

Едва наступало утро, как сразу же из стойбища начинали выходить группы.

Я засекал время по часам, и цифры складывались в систему.

Первая группа уходила на север ровно в семь утра. Возвращалась к одиннадцати. Вторая — на юг, в полвосьмого, назад к полудню. Третья — на запад, в восемь, назад к часу дня. Четвёртая — на восток, в полдевятого. Разумеется время было «моё», на глазок выставленное, но сути это не меняло.

Цикл повторялся день за днём. Ни сбоев, ни опозданий, ни изменений в маршрутах. Дикари работали как часы — механически, бездумно, точно, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания.

Прошло четыре дня прежде чем я решился действовать.

Группа, уходящая на юго-восток, (стороны света я «назначил» так же как время) всегда состояла из трёх дикарей. Они уходили в ту сторону где лес казался особенно густым, почти непроходимым. Возвращались стандартно, груженые разным хламом — покрышки, ржавые трубы, однажды притащили целый кузов от «Запорожца».

Значит, там есть портал. И мир, откуда они это таскают.

Я дождался, когда они скроются за деревьями, отсчитал до ста и выскользнул из автобуса.

Дистанцию держал максимальную — метров семьдесят, не меньше. С одной стороны, я уже убедился, что они меня не замечают или не хотят замечать. С другой — рисковать не стоило. Если они вдруг решат, что я нарушаю их порядки, копья против автомата — это, конечно, не бой, но шум поднимать не хотелось.

Лес становился гуще с каждым шагом. Деревья здесь были не такими, как у стойбища — не чёрными и мёртвыми, а тёмно-бурыми, с корой, покрытой странными наростами, похожими на трутовики, только размером с тарелку. Они свисали гроздьями, колыхались при каждом движении воздуха, и от этого казалось, что лес дышит.

Жижа под ногами сменилась твёрдой, каменистой почвой. Редкость для болотного мира. Я ступал осторожно, но подошвы унтов почти не оставляли следов — только лёгкие вмятины, которые тут же затягивались серой слизью.

Через час хода дикари вышли на поляну, а я спрятался за стволом.

Поляна была меньше той, с которой я начинал свой путь в этом мире. Метров двадцать в диаметре, не больше. Каменный круг здесь тоже был иным — из плит, поставленных торчком, как надгробья на старом кладбище. Тёмный камень, отполированный временем и слизью, с разводами, похожими на запёкшуюся кровь.

Дикари вошли в круг и замерли.

Стояли долго, неподвижно, лицами к центру. Я видел их разноцветные спины, и не мог отделаться от ощущения, что они знают, что я здесь. Что они ждут.

Потом они начали петь.

Не «гудеть» как в прошлые разы, а именно петь. Тягуче, заунывно, похоже на вой ветра в трубах домов. Звук нарастал медленно, тяжело, будто каждый дикарь вкладывал в него последние силы. Он растекался по поляне, заполнял пространство между деревьями, давил на уши, на грудную клетку, на череп.

Я смотрел на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Дикари не останавливались. Их тела начали мелко вибрировать — я видел это даже на расстоянии, по тому, как колыхались лоскуты их одежды. Воздух вокруг них дрожал, искажался, будто над костром в жаркий день.

Двадцать минут. Двадцать пять.

Марево начало формироваться только на тридцатой минуте. Сначала лёгкая рябь, почти незаметная, потом — прозрачная, колеблющаяся стена, за которой угадывался иной свет — жёлтый, дымный, с проблесками оранжевого.

Дикари, не оборачиваясь, шагнули в него. Один за другим, медленно, как сомнамбулы

Я ждал. Считал про себя до ста. До двухсот. До трёхсот.

Потом поднялся, поправил автомат, проверил магазин, и, стараясь ступать бесшумно, подошёл к кругу.

Марево висело, чуть подрагивая. Из него тянуло теплом — сухим, жарким, непохожим на сырость болотного мира. И запахом, точнее гарью.

Я шагнул.

Переход был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел серый свет болотного мира, чёрные стволы, каменные плиты. Потом всё потемнело, сдавило, выкрутило — и вытолкнуло.

Запах ударил первым.

Я закашлялся, зажимая рот рукавом, и едва не выронил автомат. Вонь была такой плотной, такой осязаемой, что, меня тут же вырвало. Гарь, палёное мясо, горелая резина, химия, и поверх всего — сладковато-тошнотворный запах разложения, от которого желудок подпрыгнул к горлу.

Я стоял на обочине разбитой дороги. Вокруг — город.

Не такой, как в моём мире. Там всё было заморожено, законсервировано, присыпано пеплом времени. Здесь всё казалось гораздо свежее.

Дома стояли — панельные пятиэтажки, девятиэтажки, какие-то офисные здания. Но стёкла были выбиты, стены во многих местах почернели от копоти, местами обрушились, обнажая квартиры с обоями, мебелью, остатками жизни.

Машины на дорогах. Сотни машин — легковушки, грузовики, автобусы. Сгоревшие, смятые, перевёрнутые. Некоторые — просто груды оплавленного металла, в котором угадывались очертания. Из кабин торчали обгоревшие руки, головы, ноги. Ветер шевелил лохмотья одежды, прилипшие к обугленной коже.

Асфальт под ногами превратился в спекшуюся корку. Местами он вздулся пузырями, лопнул, и из трещин сочилась какая-то чёрная, маслянистая жидкость. Местами — просто чёрная лужа, в которой плавали ошмётки чего-то, что когда-то было людьми.

И трупы. Они были везде.

На тротуарах, скрюченные, неестественные, в позах, которые бывают только у мёртвых. В машинах — за рулём, на задних сиденьях, в багажниках, вывалившиеся наружу. Просто на проезжей части, где их застало, накрыло, сожгло.

Многие мумифицировались. Чёрная, обугленная кожа, прилипшая к костям, оскаленные черепа, пустые глазницы. Некоторые — раздутые, неестественно толстые, с лопнувшей кожей, из которой торчали рёбра. Некоторые — объеденные.

И крысы.

Я увидел их сразу, как только глаза привыкли к желтоватому, дымному свету. Десятки. Сотни. Тысячи тварей, шныряющих между трупами, копошащихся в развалинах, обгладывающих кости. Они были огромными — размером с кошку, а то и больше, с жёлтыми, вечно растущими зубами и красными, налитыми кровью глазами. Шерсть на них росла клоками, обнажая гнилую, струпьями покрытую кожу.

Они не боялись. Они смотрели на меня, шипели, скалились, но не нападали. Пока не нападали. Слишком много еды вокруг, чтобы рисковать из-за одного живого.

И тут организм напомнил о себе.

Вкус рвоты перебил металл. Резкий, как укус батарейки. Язык онемел, слюна стала вязкой, горькой. Внутри разлилось странное тепло, быстро перешедшее в жар. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги — жёлтые, оранжевые, красные. Кожа на лице и руках начала гореть, будто я сунул их в печь.

Я прислонился к стене небольшого полуразрушенного строения, единственной, которая ещё стояла прямо. Штукатурка осыпалась под пальцами, обнажая кирпич.

Радиация. Дикая, смертельная, льющаяся из каждой трещины в асфальте, из каждого обломка, из каждого обглоданного крысами трупа.

Не надеясь на свой организм, я рванул карман разгрузки, вытащил аптечку. Пальцы не слушались, дрожали, скользили по застёжкам. Я вывалил содержимое на асфальт, нашарил блистер с белыми таблетками, выковырял две, сунул в рот.