Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 3

Горькие, как хина. Я проглотил, даже не запивая, давясь слюной, чувствуя, как они царапают горло.

Минуты через две жар немного спал. Металлический привкус остался, но голова прояснилась, круги перед глазами исчезли. Кожа перестала гореть.

Чудо-таблетки работали.

Я отдышался, подобрал рассыпанную аптечку, сунул обратно в карман. Огляделся в поисках дикарей.

Они были метрах в ста, возле разбитого грузового контейнера, сгружали в кучу какие-то железяки. Трупы валялись рядом — водитель, высунувшийся из кабины, и ещё двое, распластанные на асфальте. Дикари не смотрели на них. Игнорировали, как игнорировали всё, что не было покрышками и ржавым железом. Крысы шныряли у них под ногами, но дикари словно не замечали их.

Им было всё равно.

Я двинулся в другую сторону, туда, где за рядами сгоревших машин виднелась вывеска уцелевшего супермаркета. Красные буквы на белом фоне, обгоревшие по краям, но читаемые: «Пятёрочка».

Если где и искать полезное, то там.

Двигаясь, я перебегал от укрытия к укрытию, стараясь держаться подальше от крыс. Они следили за мной красными глазами, но не приближались. Вход в магазин зиял чёрным провалом — стеклянные двери выбило взрывной волной, и они валялись осколками на полу, вперемешку с телами тех, кто пытался выбраться. Я перешагнул через руку, торчащую из-под груды штукатурки, и вошёл внутрь.

Внутри было темно, но это не мешало рассмотреть картину тотального хаоса. Полки повалены, товары рассыпаны, затоптаны, залиты чем-то тёмным. Но многое уцелело — то, что лежало в закрытых коробках, в глубине полок.

Я нашёл большую проволочную корзину для покупок, и начал набивать её, как в старые времена, когда ходил в магазин за продуктами и даже не думал, что когда-нибудь буду собирать консервы среди трупов.

Сигареты. Несколько блоков, сухих, целых, в заводской упаковке. «Winston», «Marlboro», «L M». В корзину.

Газировка. Банки с «Coca-Cola» и «Fanta» — на ощупь тёплые. Столовые приборы. Пластиковые ложки, вилки, ножи — целые упаковки, видимо, для пикников. Один комплект в корзину.

Чайник, обычный, не электрический, на полтора литра. В корзину.

Плитка газовая. Туристическая, в картонной упаковке. К ней пара баллонов газа. Вот это — сокровище. Можно греть воду, готовить горячее, не разводя костра, не привлекая внимания.

Фонари. Налобный и карманный — они валялись на полу, рядышком. Оба — с батарейками. Я проверил — работают.

Сунув один в корзину, а второй нацепив на лоб, я двинулся дальше, в глубь магазина, туда, где в полумраке угадывались очертания стеклянных витрин. Фонарь выхватывал из темноты куски реальности: перевёрнутый стеллаж с консервами, рассыпанные макароны, хрустящие под подошвами, чью-то руку, торчащую из-под груды коробок — сухую, чёрную, с обгрызенными пальцами.

Алкогольный отдел.

Витрина с дорогим алкоголем чудом уцелела. Стекло треснуло, разбежалось паутиной тонких линий, но не рассыпалось. Внутри, на полках, покрытых тонким слоем пыли и копоти, стояли бутылки.

Я разбил стекло прикладом. Звук получился громким, резким — звон осколков разнёсся по пустому залу, заметался между стен. Я замер, прислушиваясь. Где-то в глубине зашуршали крысы, но не приблизились. Дикари снаружи — ноль реакции. Им плевать.

Я запустил руку в витрину, осторожно, чтобы не порезаться об острые края.

Французский коньяк. «Hennessy X. O». Бутылка в тёмной, матовой упаковке, тяжёлая, добротная. Ценник сообщал, что это великолепие стоило двадцать тысяч рублей. Жаль что на витрине всего одна.

Хмыкнув, я сунул коньяк в корзину, поверх газовой плитки. Подумал секунду и взял ещё две бутылки водки с другой витрины — обычной, «Русский стандарт». На случай, если придётся что-то обеззараживать.

В корзину.

Дальше — кофе. Я нашёл стеллаж, где банки ещё стояли рядами, несмотря на то, что сам стеллаж завалился набок, подперев соседнюю витрину. Растворимый, зерновой, молотый — всего было в избытке. Я выбрал молотый, самый дорогой, какой нашёлся. «Lavazza» в тёмно-синей упаковке, с золотыми буквами. Итальянский, наверное.

Три банки. В корзину. Тяжело, но ничего.

Я уже собрался уходить, когда взгляд упал на кассовую зону. В тусклом свете фонаря угадывались силуэты — пустые тележки, стойки с жвачками, давно рассыпавшимися по полу, и…

Она сидела на стуле, запрокинув голову, уставившись пустыми глазницами в потолок. Женщина. Толстая, в форменном жилете, когда-то синем, а теперь выцветшем до грязно-серого. Кожа на лице высохла, обтянула череп, губы ссохлись, обнажая жёлтые зубы в оскале, который не имел ничего общего с улыбкой.

На груди, приколотый к жилету ржавой булавкой, болтался бейджик. Я подошёл ближе, поднёс фонарь.

«Варвара».

И ниже, мелкими буквами: «кассир».

Правая нога Варвары была объедена до кости — крысы постарались, обглодали икру, оставив только берцовую кость, торчащую из стоптанной туфли. Левая, в такой же стоптанной туфле, ещё держалась, обтянутая почерневшей, мумифицированной кожей.

Я смотрел на неё секунду, другую. Потом перевёл взгляд ниже, на прилавок, и увидел то, что искал.

За кассой, на полке, в открытой картонной коробке, лежали батарейки. Много батареек. Разных форм и размеров — «АА», «ААА», «крона», плоские «таблетки» для часов. Коробка была почти полной — видимо, свежий товар, завезённый незадолго до того, как всё кончилось.

Я перегнулся через стойку, стараясь не касаться Варвары — хотя ей было уже всё равно, — и зачерпнул обеими руками.

Батарейки полетели в корзину. «Duracell» — те, что с кроликом, надолго хватит. «GP» — попроще, но тоже рабочие. Какие-то дешёвые, без названия, в зелёной упаковке — и их тоже. Батареек много не бывает. Фонари, рации, часы — всё это жрёт энергию, а где я буду её брать в следующий раз, в каком мире, в какой реальности — неизвестно.

Я выгреб всю коробку до дна. Набралось, наверное, штук пятьдесят, не меньше. Корзина стала совсем неподъёмной — пластик жалобно скрипел, ручка натянулась до предела. Я оглянулся в последний раз. Тёмный зал, перевёрнутые полки, трупы, мусор, тишина. И застывшая в вечном сне за своей кассой Варвара

Следов мародёров здесь не было. Да и откуда им взяться? В этом мире нет мародёров. Есть только мёртвые, крысы и дикари, которым плевать на коньяк, кофе и батарейки. Дикарям нужно железо. Резина. Хлам.

А мне — жизнь. И всё, что помогает её сохранить.

Я двинулся к выходу, перешагивая через мусор, огибая трупы. Корзина оттягивала руку, ныло плечо, но я не чувствовал тяжести.

Дикари уже заканчивали. Они работали молча, слаженно, как части одного механизма. Гора хлама была готова к транспортировке. Дикари взвалили её на плечи — невероятно, как они вообще могли тащить такой вес — и медленно, но неотвратимо двинулись в сторону портала.

Перехватив корзину поудобнее, прижав к груди, чтобы не растерять драгоценный груз, я рванул к порталу, промчавшись мимо пёстрых фигур в двадцати метрах. Они не повернули голов. Даже не замедлились. Им было всё равно.

Марево дрожало впереди — прозрачная, колеблющаяся стена, отделяющая этот ад от серого, сырого, но почти родного болотного мира.

Я нырнул в него, не сбавляя шага.

Следующие две недели я жил по расписанию дикарей.

Каждый день я выбирал новое направление, новую группу, новый мир. Север, юг, запад, восток — я обошёл все маршруты, изучил все порталы, к которым они вели. Миры были разными, но одинаково мёртвыми. Где-то прошли годы, где-то десятилетия. Где-то пепел остыл и превратился в пыль, где-то ещё тлели редкие очаги, но жизнь ушла отовсюду.

Первый мир, куда я попал, был похож на мой, но ещё «старше». Деревья проросли сквозь асфальт, корни опутали остовы машин, превратив их в часть ландшафта. Здания стояли, но стены обвалились, обнажая пустые квартиры. Трупов я не видел — только кости, рассыпанные по улицам, побелевшие, источенные временем. Черепа смотрели пустыми глазницами, ценного не было ничего. Металл проржавел насквозь, рассыпался в руках, пластик стал хрупким, как стекло. Я побродил пару часов, нашёл несколько ржавых инструментов, но толку от них — ноль. Дикари собрали кучу покрышек и ушли. Я вернулся с пустыми руками.