Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 17

Берег здесь был высокий, обрывистый, с нависающим козырьком, под которым можно спрятаться от ветра и чужих глаз. Я загнал снегоход под этот козырёк, заглушил мотор.

Вылез, размял затёкшие ноги. Проверил прицеп — всё на месте. Потом набрал в котелок снега, достал плитку и банку тушёнки. Завтрак будет горячим — я это заслужил.

Пока вода грелась, сидел, прислонившись к стене обрыва, и смотрел на реку. Лёд на ней был серый, с промоинами, кое-где торчали коряги. Где-то там, на той стороне, уходила вдаль трасса, по которой я ехал.

Достал карту, разложил на коленях. До нужного поворота оставалось ещё километров шестьдесят, не меньше. Если повезёт, к вечеру буду на месте. Если нет…

Нагрев воды, поставил подогреваться тушенку, достал галеты. Дождавшись когда в банке зашкварчит, принялся за еду. Ел медленно, с наслаждением, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Снег кончился. Это было заметно даже под козырьком обрыва — небо посветлело, стало серым, но ровным, без той плотной пелены, что валила последние сутки. Я доедал тушёнку, когда услышал знакомый низкий гул. Сначала далёкий, потом нарастающий.

Я замер, ложка застыла на полпути ко рту. Гул приближался, становился отчётливее — вертолёты. Не один, несколько.

Я отбросил банку, метнулся к краю обрыва, осторожно выглянул. В небе, на фоне серых туч, чётко вырисовывались два силуэта. Ка-52. Они шли низко, почти над самой трассой, в сторону Орска. Достав бинокль, прильнул к окулярам. В кабинах сидели пилоты, сосредоточенно вглядывающиеся в землю. Искали. Может, тех диверсантов. Может по мою душу. Если Катю уже нашли и она рассказала про наше знакомство.

Я отполз назад, спрятался под обрыв. Если они ищут меня, то ищут пешего. На снегоходе я для них буду просто ещё одной целью. В любом случае, ехать по-светлу, да ещё в такую ясную погоду — самоубийство. Сверху разбираться не станут. Увидят движущуюся точку — пальнут ракетой или выпустят пару НАРов, и поминай как звали. Сам-то ладно, а вот багаж будет очень жаль.

Я посмотрел на небо. До темноты ещё часов восемь, не меньше. Надо переждать. Ночью вертолёты вряд ли летают — у них, конечно, есть ПНВ и тепловизоры, но, как мне кажется, рисковать они не станут, им проще дождаться утра.

Значит, будем ждать.

Я подошёл к прицепу, откинул брезент. Палатка — вот что мне сейчас нужно. Вытащил брезентовый мешок, развязал. Четырёхместная, зимняя, с усиленными дугами — американское снаряжение, добротное. В комплекте — колышки, растяжки, даже складная печка-щепочница. Не плитка, конечно, но в палатке можно будет согреться, если затопить. Там же, в прицепе, обнаружились спальники, делая моё существование еще более комфортным.

Место под обрывом было идеальным. Сверху нависал плотный козырёк из слежавшегося снега и льда, снизу чуть припорошенная земля, почти без снега. Я быстро поставил палатку, растянул её между обрывом и парой вбитых колышков. Получилось укрытие, которое с воздуха не заметит даже самый зоркий пилот — тёмный брезент сливался с тенью обрыва.

Внутри я расстелил спальник, рюкзаки затащил следом, пристроил в углу. Достал плитку, зажёг — синий огонёк осветил палатку мягким светом. В котелке растопил снега, потом поставил подогреваться ещё одну банку тушёнки.

Пока грелось, сидел и слушал. Вертолёты улетели, гул стих. Только ветер посвистывал над обрывом да иногда осыпался снежок с козырька. Тишина. Хорошая, спокойная тишина.

Тушёнка закипела, я съел её, макая галеты прямо в горячий жир. Потом выключил плитку, залез в спальник, застегнулся до самого подбородка.

Глаза слипались сами собой. Я чувствовал, как тело, наконец, расслабляется после бесконечных часов на снегоходе. В палатке было тепло, почти уютно. Мысли путались, уползали куда-то в темноту.

Последнее, что я помнил — как где-то далеко снова загудел вертолёт, но звук был далёким, не опасным.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно. Он был настолько ярок, осязаем, что не оставлял и тени сомнения — это реальность.

Я снова был не собой. Тем же высоким, костистым, в чёрной, пропылённой форме. На плечах те же странные, угловатые погоны. В ушах — тишина. Голова гудит, в висках пульсирует боль.

Я стою на броне своего танка. Вокруг — лагерь, но он неузнаваем. Брезентовые навесы порваны, люди мечутся между машинами, кричат, но крики доносятся будто сквозь вату. Небо на севере, там, где ещё час назад был горизонт, полыхает багровым заревом. Огромный гриб, уже начавший расползаться, всё ещё висит в вышине, подсвеченный изнутри зловещим оранжевым светом. До этого были еще два, чуть правее и дальше.

Я спрыгиваю с брони, ноги подкашиваются, но я удерживаю равновесие. Ко мне подбегает поручик — молодой, с бледным, перекошенным лицом. Губы шевелятся, но я слышу только обрывки:

— … ваше благородие… связь… никого… что это было…

Я мотаю головой, пробивая вату в ушах. Слышу лучше, но звон остаётся.

— Докладывай, — говорю я. Голос чужой, хриплый, но мой.

— Связи нет, ваше благородие. Совсем. Ни с командованием, ни с соседями. Рации молчат, телефоны мертвы. А это… — он тычет рукой в небо, в сторону гриба. — Это видали? Что это, ваше благородие?

Я смотрю на гриб. В учебках нам рассказывали. Мельком, вполголоса, с оглядкой. Новое оружие. Невиданная мощь. Но чтобы так…

— Видел, — отвечаю коротко. — Собери командиров. Всех, кого найдёшь. Через десять минут у моего танка.

Поручик убегает. Я иду вдоль строя машин. Их много. Десятка полтора, может, больше. Махины в сотню тонн, с бронёй, которую не всякий снаряд возьмёт. Сейчас они стоят, нахохлившись, как огромные звери, чуящие беду.

Экипажи суетятся возле танков. Кто-то проверяет ходовую, кто-то просто стоит, задрав голову к небу. Лица у всех одинаковые — серые, растерянные, испуганные. Я ловлю обрывки разговоров:

— … думаешь, это у них? У германцев?

— Да откуда у них такое? Сказывали, у наших что-то подобное есть…

— А если это по нам? Если щас ещё ударят?

Я прохожу мимо, и голоса стихают. Смотрят на меня, ждут. Я командир, я должен знать, что делать.

У второго танка натыкаюсь на фельдшера. Он сидит на броне, рядом с ним двое. Один бледный, его рвёт прямо на землю. Второй держится за голову, раскачивается.

— Что с ними? — спрашиваю.

Фельдшер поднимает глаза. В них — недоумение и страх.

— Не пойму, ваше благородие. Ни ран, ни контузий. А их выворачивает. И голова… жалуются, что голова раскалывается. И тошнит. Уже трое таких.

Я смотрю на бледного. Его рвёт желчью, он едва держится на ногах. Вспоминаю рассказы тех, кто видел это оружие в деле. Там говорили про невидимую смерть. Про то, что можно не умереть сразу, а мучиться днями и даже неделями.

— Отведи их под навес, — говорю фельдшеру. — И сам не приближайся без нужды. Не знаю, передаётся ли это, но бережёного бог бережёт.

Он кивает, уводит больных.

Подхожу к своему танку. Там уже собираются командиры. Человек десять. У некоторых лица серые, у кого-то дрожат руки. Один кашляет — надрывно, до хрипа.

— Что будем делать, ваше благородие? — спрашивает поручик. — Связи нет, приказов нет. А это… — он кивает на зарево. — Это война иная пошла.

— Вижу, что иная, — отвечаю. — Кто-нибудь видел, куда ударило? Точно по нам или где?

— По нам, — говорит один из командиров, тот, что постарше. — Я в бинокль глядел. Километров двадцать пять, там, где штаб дивизии, где 147-й полк стоял… ничего не осталось. Воронка и дым.

Я молчу. Слова кончились. Надо что-то решать.

— Связи нет, — повторяю я вслух, чтобы самому услышать. — Командования полка нет. Штаба дивизии нет. А мы есть. И танки наши есть. Значит, надо уходить.

— Куда, ваше благородие?

— На восток. Подальше от этого… гриба. В сторону, где не так сильно досталось. Там разберёмся.

Кто-то кивает, кто-то смотрит с сомнением. Но приказы здесь выполняют. Командиры разбегаются к своим машинам.