Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 18

Я снова смотрю на небо. Гриб медленно расползается, затягивая горизонт серой пеленой.

Ко мне подходит механик-водитель, пожилой, усатый.

— Командир, — говорит он тихо. — А горючего у нас… на полсотни вёрст, не больше. Долго ли уйдём?

— Сколько уйдём — столько уйдём, — отвечаю. — Запускай мотор.

Он козыряет, лезет в люк.

Я забираюсь на броню, сажусь на башню, свесив ноги. Смотрю на своих людей. Кто-то уже заводит двигатели, дым из выхлопных труб стелется по земле. Кто-то ещё мечется, грузит припасы. А кто-то просто сидит, глядя в одну точку, и качается, обхватив голову руками.

Радиация. Невидимая смерть. Она уже здесь, вокруг нас, внутри нас. Я чувствую странный привкус во рту, горький, металлический. В глазах иногда темнеет, но я держусь.

— Командир! — кричат снизу. — Командир, все готовы!

Я спрыгиваю с брони, подхожу к головной машине. Оглядываю строй. Десять танков, готовых идти. Остальные… у остальных или экипажи полегли, или моторы не заводятся. Оставим. Не до них.

— За мной! — кричу, запрыгивая в люк.

Двигатель взревел, танк дёрнулся, лязгнул гусеницами.

Сон поплыл, задрожал. Гул моторов стал нарастать, смешиваясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом, выдёргивая меня из видения.

Я открыл глаза и долго лежал, глядя в брезентовый потолок палатки. Сон всё ещё стоял перед глазами — багровое зарево, люди, которых выворачивает наизнанку, танки, уходящие на восток. Металлический привкус во рту никак не проходил, хотя я понимал, что это просто послевкусие сна, а не радиация.

Да, сон впечатлил. Но как бы там ни было, а танкисты… они обречены. Я видел их лица, видел, как их рвало желчью, как они качались, держась за головы. Они уже мертвецы. Просто ещё не знают об этом.

Поднявшись, я растёр лицо ладонями. В палатке было тепло, снаружи доносился только ветер и изредка — далёкий, приглушённый гул. Вертолёты? Или показалось?

Я выглянул из палатки. Вечерело. Серый свет медленно угасал, уступая место сумеркам. Небо на западе наливалось густой чернотой, но снег так и не шёл. Видимость — насколько хватает глаз. И хорошо, и плохо. Хорошо — потому что ехать будет легче. Плохо — потому что с воздуха видно всё.

Пора собираться.

Я залез обратно в палатку, достал карту. Разложил на коленях, подсвечивая фонариком. До нужного поворота, где трасса уходила в сторону Орска, оставалось километров шестьдесят, может, семьдесят. Если ехать без остановок, часа два-три, не больше. А там — рукой подать до портала.

Но я решил ехать не напрямую. Вернее, не совсем напрямую.

Я не мог проехать мимо станицы. Мне нужно было увидеть, понять, что там случилось.

Убрав карту, я принялся за сборы. Первым делом — еда. Покопавшись в прицепе, я нашёл то, что искал — трёхлитровый термос в брезентовом чехле. Новенький, похоже даже ни разу не использованный. Нагрел воды на плитке, развёл растворимый кофе, щедро насыпал сахару, залил всё в термос, закрутил крышку. Теперь у меня будет горячее питьё на всю ночь.

Пока темнело, свернул палатку. Аккуратно сложил её, утрамбовал обратно в мешок, загрузил в прицеп. Проверил крепления, ремни, брезент. ПНВ повесил на шею, чтобы не надевать до времени.

Когда последние отблески света погасли за горизонтом, я сел на снегоход, включил прибор ночного видения, щёлкнул тумблером инфракрасной фары. Мир снова стал зелёным, контрастным, почти как днём.

Выехал.

Прошло, наверное, около часа. Я уже начал привыкать к ритму — гул двигателя, свист ветра, редкие кочки. Вдруг внутри разлилось знакомое, тошнотворное тепло. Сначала я подумал — усталость, перегруз. Но через минуту к теплу добавился металлический привкус во рту.

Я резко затормозил. Снегоход вильнул, прицеп дёрнулся, но я удержал равновесие. Заглушил мотор.

Привкус усиливался. Я спрыгнул с сиденья, достал из кармана блистер, вытряхнул две таблетки, проглотил, запив кофе из термоса.

Огляделся. В зелёном свете ПНВ местность выглядела так же, как везде: снег, редкие кусты, уходящая вдаль трасса. Но организм чувствовал — здесь радиация выше. Значит, где-то рядом эпицентр. Тот самый эпицентр, который пятнадцать лет назад вышвырнул меня и остальных в другой мир.

Достал карту, прикинул. Если не ошибаюсь, до станицы оставалось километров пять, не больше.

Я завёл снегоход и поехал дальше, медленнее, вглядываясь в горизонт.

Через десять минут трасса сделала поворот, и я увидел это.

Сначала просто тёмное пятно на фоне белого снега. Потом, когда подъехал ближе, картина проявилась во всей своей чудовищной красоте.

Станицы не было.

Там, где когда-то стояли дома, теперь простиралась ровная, словно выметенная площадка. Снег лежал здесь иначе — буграми, провалами, кое-где виднелись чёрные пятна. Я заглушил двигатель, слез со снегохода и медленно пошёл вперёд, всматриваясь в зелёное марево прибора.

Воронка. Огромная, диаметром метров триста, заполненная снегом и льдом, она угадывалась как гигантская чаша, края которой оплыли, застыли странными наростами. А в самой воронке, в её центре, творилось нечто невообразимое — она кипела. Тысячи микроскопических вспышек дрожали над ледяной коркой, стекали по краям, пульсировали, искря и переливаясь, будто кто-то насыпал в гигантскую чашу битого стекла, смешанного со звёздной пылью. По краям воронки в зеленоватом свете торчали обломки — скрученные балки, куски фундаментов, всё то, что когда-то было домами. Они казались совершенно чёрными, мёртвыми силуэтами на фоне этого живого, пульсирующего жерла.

Я подошёл ближе, стараясь подняться повыше. Под ногами хрустело стекловидное вещество — оплавленный грунт, превратившийся в нечто, похожее на шлак. В приборе он был абсолютно чёрен — аморфная структура не отражала света, и казалось, что ступаешь прямо в бездну. Снег здесь лежал тонким слоем, и под ним угадывалась спекшаяся корка, местами потрескавшаяся. Там, где снег сошёл, чёрные провалы трещин уходили вглубь, и мне чудилось, что оттуда тоже сочится это слабое, больное свечение.

Отсюда, с пригорка, просматривалось всё, что осталось от домов. Они не сгорели — они исчезли, срезанные под корень. Ровные квадраты и прямоугольники фундаментов, как могильные плиты на гигантском кладбище, уходили в даль, засыпанные снегом. Кое-где над этими плитами виднелись одиночные печные трубы — обгоревшие, кривые пальцы, торчащие из земли. Некоторые из них уцелели на полную высоту, и ветер заунывно гудел в их пустых жерлах, словно выдувая забытую мелодию.

Я ступил туда, где когда-то проходила улица. Её угадать можно было лишь по двум рядам этих фундаментных скелетов. Под ногами хрустел не только шлак. Всё это пространство было покрыто слоем спекшегося мусора, перемешанного со снегом. Я навёл прибор вниз — и по экрану побежали помехи. То тут, то там вспыхивали микроскопические искры — частицы, оставшиеся в спекшемся мусоре, всё ещё излучали, слабо, но достаточно, чтобы мёртвая земля казалась подёрнутой рябью. Справа блеснуло горлышко бутылки, оплавленное, потерявшее форму, стёкшее каплей. В приборе вокруг него образовался слабый ореол — память о былой радиоактивности, впитавшейся в стекло.

Среди фундаментов жилых домов выделялось одно большое, вытянутое пятно. Школа. От неё остался только цоколь да груда битого, оплавленного кирпича, который спекся в монолитные глыбы. В зеленоватом мареве груда казалась нагромождением чёрных углей, лишь кое-где на её поверхности вспыхивали и гасли слабые точки — возможно, соли радия, осевшие на шероховатой поверхности. На одном из таких обломков я заметил кусок штукатурки, на котором всё ещё угадывалась синяя краска — в объективе ПНВ она стала неестественно яркой, флуоресцирующей. Рядом валялся наполовину оплавленный остов кровати, тонкие прутья которой скрутились в спираль от чудовищного жара. Металл отливал холодным, мертвенным блеском, напоминая скелет какого-то доисторического существа.

Чуть дальше, на площади, которую раньше окружали тополя, находился клуб. Его узнать было проще — уцелела часть фронтона с высокой аркой проёма сцены. Она стояла отдельно, как триумфальная арка наоборот, ведущая в никуда. За ней — ровная площадка, заваленная снегом и битым стекловидным шлаком.