Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 59

На диване, откинувшись на спинку, сидел Тимофей Борзов. Целый. Почти невредимый, если не считать вида. Его мощная фигура казалась еще массивнее в обгоревшей одежде. Правая штанина ниже колена была обуглена, через дыру проглядывала кожа – красная, с волдырями и запекшимися подтеками крови. Куртка из плотной ткани с одной стороны пострадала еще сильнее, края обгорели, обнажив темную подкладку. Его лицо было покрыто слоем сажи и пыли, в темных волосах застряли мелкие осколки стекла. Но сам он сидел прямо, его взгляд, острый и холодный, блуждал по комнате, останавливаясь то на Агастусе, то на другом мужчине.

Мой брат сидел в кресле напротив, его поза была напряжена, а лицо хмурым. Как грозовая туча. А еще в комнате находился тот, кого я видела лишь однажды на совете, где судили Игната.

Командир карателей. Мужчина лет пятидесяти с лишним, с морщинистым, с безэмоциональным лицом, коротко стриженными седыми волосами и жесткой, безупречной выправкой военного. На его черной куртке алела нашивка.

Мы с Сириусом вошли, и воздух в комнате сдвинулся, стал еще плотнее. Сели на свободный диван, и Гас, не здороваясь, сразу перешел к делу.

– Повезло, что Тим пнул по колесу, а не сел в эту чертову машину, – сказал он, глядя на Борзова. – Она взлетела на воздух от удара. Взрывное устройство было примитивное. Но прикручено к днищу было на совесть.

Тимофей кивнул, коротко, резко. Он был мужчиной в самом простом и жестком смысле этого слова. Грубоватый, прямолинейный, выкованный из силы и упрямства. В нем не было звериной грации Сириуса или скрытой глубины Агастуса. Он был как скала – непоколебимый и неудобный.

– Не думаю, что целью был именно я, – прорычал Борзов, его голос звучал хрипло, возможно, от дыма. – Слишком топорно. Если бы хотели убрать, сделали бы это иначе. Чище. Это… предупреждение. Или провокация.

– Кому ты перешел дорогу? – спросил седовласый командир. Его звали, кажется, Гордеев. Голос у него был низким, безэмоциональным, как скрежет камня о камень.

Тимофей пожал плечами, и это движение, несмотря на его мощь, выдавало раздражение.

– Список длинный. Каратели никому не нравятся. Но чтобы на такую наглость решились… Нет. Не знаю.

И в этот момент я увидела. Мельчайшую, почти не уловимую тень в его глазах. Микроскопическую задержку, прежде чем он сказал «не знаю». Он что-то скрывал. Догадку, которой он не хотел делиться. Может, потому что доказательств не было. А может, потому что эта догадка была слишком опасной, чтобы озвучить ее здесь и сейчас.

Прежде чем кто-либо успел что-то добавить, в гостиную, не постучав, вошел Бранд Мори.

Он был одет во все черное: длинное пальто, рубашка, брюки, туфли. Его фигура, все еще худощавая после долгого выздоровления, казалась еще выше и уже в этом мрачном одеянии. Весь его вид, от безупречного кроя одежды до мертвенной бледности лица, словно передавал какой-то странный, личный траур. Он кивнул всем присутствующим, его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду – холодный, оценивающий, без тени животного интереса. Потом он вальяжно, с какой-то хищной грацией, опустился в свободное кресло.

Агастус нахмурился, его пальцы сжали подлокотники.

– А ты зачем пришел? Я тебя не вызывал.

Бранд медленно поднял на него взгляд. Он смотрел исподлобья, и этот взгляд, полный тихой, нечеловеческой глубины, заставил холодок пробежать по моей спине. Сириус почувствовал мое напряжение. Его рука, лежавшая на моем плече, слегка сжалась, а сам он придвинулся ко мне ближе, создавая своим телом барьер.

Рядом с ним не было страшно, но от Бранда веяло такой леденящей мрачностью и скрытой опасностью, что инстинкты кричали об угрозе.

– Ты знаешь, зачем я пришел, – произнес Бранд спокойно, почти бесцветно. Его голос был низким и холодным, и таким пустым что меня невольно затрясло от этой омертвелости в нем. Он был как пустая оболочка. Тело без души. – Затем же… зачем я приходил неделю назад и неделю до этого.

Гас выругался тихо, но с такой мрачной силой.

– Я сказал – еще рано. К ней нельзя подходить. Ее состояние…

– Если я пообещаю не подходить к ней, – перебил его Бранд, не повышая голоса, – ты снимешь запрет? Полностью.

В комнате повисла тягучая пауза. Агастус смерил его долгим, тяжелым взглядом, взвешивая не только слова, но и ту незримую угрозу, что исходила от этого переродившегося оборотня.

– Я сниму запрет, – наконец сказал брат, отчеканивая каждое слово. – Но, черт возьми, если ты в течение этих двух недель сунешься сам или через людей, попытаешься забрать ее из больницы – пеняй на себя! Последствия… не самые хорошие. Будешь разгребать сам.

Бранд лишь кивнул, один раз, коротко. Затем поднялся. Его движения были плавными, беззвучными. На пороге он обернулся, его взгляд снова скользнул по нам, и он обронил, словно мимоходом:

– У вас во дворе… очень яркий запах пороха. Насколько я помню о запасах своего отца, такой порох закупается только на юге. У Песчаников.

И он вышел, оставив за собой гробовую тишину.

Именно так мы и выяснили, что во взрывчатке, которая, к тому же, оказалась сколоченной буквально «на коленке», был порох, вытряхнутый из патронов. Порох специфический, с юга. Дальнейшего развития событий я не знала. Сегодня утром Сириус, мой брат и Борзов куда-то уехали вместе – мрачные, собранные, не посвящая меня в детали. А я, наконец, набралась смелости заехать в институт, чтобы написать заявление на академ. Я решила, что отчислятся не буду.

Теперь я сидела в кафе и уже целый час не решалась сделать последние сто метров до университетских дверей. Булочка остыла, чай стал тепловатой неприятной жидкостью.

Я смотрела на снег и думала, что увидев мой уже заметно округлившийся живот, деканат вряд ли будет чинить препятствия. Формальная причина «по состоянию здоровья» будет как нельзя кстати.

– Майя, тебе хоть как придется идти в институт, – раздался рядом голос Паши, прерывая мои размышления. Он отложил телефон и смотрел на меня с выражением предельного, медленно поступающего раздражения. – Нужно уже занести эти чертовы документы. Сириус вообще на учебу забил с того момента, как вы с ним… ну, ты поняла.

Да, я поняла. После того, как мы тогда, под Новый год, так болезненно и жестоко расстались, Бестужев появлялся в институте лишь время от времени, и разговоров об учебе между нами больше не было. Его мир, его обязанности, наша война и наше примирение полностью поглотили все остальное.

Я вздохнула, смирившись с неизбежным. Встала, накинула теплый пуховик, застегнула его, стараясь не стягивать ткань на животе.

– Иду, иду.

Я быстро вышла из кофейни на холодный воздух. Паша догнал меня в несколько шагов, бурча что-то невнятное, но явно раздраженное.

– И что за привычка вечно бегать от меня, а? Если сейчас потеряю беременную жену альфы… Как в прошлый раз подзатыльником не отделаюсь, это точно.

Нам повезло. Когда мы вошли в главный корпус института, видимо, все были на парах. Длинные коридоры были почти пустынны, лишь пара студентов вдалеке о чем-то оживленно спорила, не обращая на нас внимания. Тишина была гулкой, нарушаемой только скрипом наших шагов по старому линолеуму и отдаленным гулом голосов из-за закрытых дверей аудиторий.

Деканат находился на втором этаже. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как с каждой ступенькой внутри завязывается тугой узел из смеси ностальгии, сожаления и облегчения. Здесь была другая жизнь. Иногда простая, а порой и сложная, но чужая теперь.

Я взялась за ручку двери, украшенную табличкой «Деканат », глубоко вдохнула и вошла.

Чтобы тут же замереть не ступив и шага.

В небольшой, заставленной шкафами и стеллажами с папками комнате, у стойки секретаря, с папкой документов в руках стояла Мира.

Моя бывшая подруга. Та самая, что когда-то делила со мной секреты, смех и глупые страхи, а потом отвернулась от меня после того, как моя жизнь превратилась в кошмар, а имя стало грязным. И я по её мнению стала грязной.