Похоже, я попала 5 - Фарг Вадим - Страница 3

Путь был свободен.

– Ну, чего встали? Пошли, – бросил Соловей, уже заглядывая в чернильную темноту подвала.

Но Садко даже не шелохнулся. Он застыл у входа, глядя в чёрный провал, и его лицо в неровном свете далёкого пожара стало белым, как бумага. Его била мелкая дрожь, будто от сильного озноба.

– Я… я не могу, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Иван резко обернулся. Его густые брови сошлись на переносице, образуя суровую складку.

– Это ещё что значит «не могу»? Ты же нас привёл.

– Не могу, – повторил Садко, отступая на шаг назад. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. – Вы не слышите… а я слышу. Оно там. Совсем близко. Дыхание Молчуна. Оно тянется оттуда, из-под земли, как могильный холод.

Он посмотрел на меня умоляющим взглядом.

– Я боюсь. Мне так страшно, что дышать нечем. Если я сделаю ещё хоть шаг, оно снова меня схватит. Я опять стану его куклой и безвольной шарманкой. Я лучше умру здесь и сейчас, чем ещё раз это переживу. Простите меня.

В тишине его слова прозвучали оглушительно. Я видела, как скривился от досады Соловей, как нахмурился Дмитрий, просчитывая что-то в уме. Один лишь Фёдор смотрел на гусляра без всякого осуждения, с тяжёлым, мрачным пониманием в глазах.

«Трус! – тут же вынес свой приговор Шишок. – Я так и знал! Болтун несчастный! Как языком молоть, так он герой, а как в тёмную дыру лезть, так сразу в кусты! А ещё говорил, что вину искупить хочет!»

Но я не злилась. Я видела перед собой не предателя, а человека, который один раз уже заглянул в такую пропасть, что чуть не лишился души. И сейчас он нашёл в себе мужество не прыгать туда снова по своей воле.

– Но я не собираюсь отсиживаться, – вдруг неожиданно твёрдо произнёс Садко. Он выпрямился, и дрожь почти унялась. В его глазах вместо страха появилась упрямая решимость, та самая, что я видела у него на площади, когда он смотрел на свои разбитые гусли. – Я не воин. И меч не моё оружие. Моё оружие – музыка.

Он повернулся ко всем нам, и в его голосе больше не было ни дрожи, ни вины. Садко взял себя в руки, поборов последние остатки страха.

– Вы спуститесь туда, в темноту, чтобы ударить в самое сердце этой заразы. А я останусь здесь. Я пойду по деревням и городам. И я буду играть. Но не ту музыку, что высасывает из людей жизнь. Я буду играть песни, от которых хочется жить, смеяться, плакать и драться за свою землю. Пусть это будет всего лишь один инструмент против его мёртвой тишины. Но она зазвучит. Я заставлю их вспомнить, что они живые, а не куклы. Это будет мой бой. И я его не проиграю.

Он поклонился нам. Просто, без пафоса. А потом развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал прочь, растворившись в тенях ближайшего переулка.

«Хм-м-м… – задумчиво протянул Шишок после долгой паузы. – А ведь он не так уж и глуп! Это же гениальный план! Зачем лезть в сырую, вонючую нору, где нет ни орехов, ни пирожков, когда можно ходить по деревням, бренчать на скрипке и получать за это и орехи, и пирожки, и вообще всё, что душа пожелает? И аплодисменты, опять же… Уважение… Пожалуй, я одобряю. Очень дальновидный молодой человек!»

Дмитрий, который до этого стоял с мрачным лицом, вдруг тихо хмыкнул.

– А парень-то с головой, – сказал он с ноткой невольного восхищения. – Это же гениально. Пока мы будем вырезать эту заразу здесь, в столице, он начнёт лечить всехс другого конца. Отличный второй фронт.

Я смотрела вслед Садко, и на душе было странно. Немного грустно, но в то же время светло и тепло. Он нашёл свой путь. Не такой, как наш, но не менее важный. Он показал мне, что бороться можно по-разному. Что даже один человек с гуслями в руках может стать оружием. Что надежда – это не то, что тебе кто-то даёт. Это то, что ты сам создаёшь из тишины и отчаяния.

– Пора, – глухо сказал Иван, возвращая меня на землю.

Он первым шагнул в темноту. За ним бесшумной тенью скользнул Соловей. Фёдор подошёл ко мне, ободряюще сжал моё плечо своей огромной ладонью и тоже скрылся в чёрном провале.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный, пахнущий плесенью воздух подземелья заполняет лёгкие. В руке я крепко сжимала маленький тёплый пузырёк со своим «языкоразвязывающим» зельем.

Мы спускались в логово врага. А где-то там, наверху, под красным от пожаров небом, остался человек, который пошёл своим путём. И он тоже вёл свой бой. И эта мысль почему-то придавала мне сил.

Тьма, в которую мы шагнули казалась густой, почти осязаемой субстанцией, что наваливалась на плечи тяжёлым ватным одеялом. Воздух здесь застоялся столетиями, пропитавшись запахом сырой земли, могильной плесени и той особой, пыльной тоской, которая обитает лишь в местах, куда веками не заглядывал солнечный луч.

Соловей-Разбойник, скользивший в авангарде, извлёк из недр своих необъятных карманов маленький фонарь. Внутри него за стеклом бился тусклый огонёк, больше похожий на умирающего светлячка, чем на надёжный источник света. Его жалких усилий хватало ровно на то, чтобы выхватывать из бархатного мрака скользкие, покрытые слизким зеленоватым налётом камни под ногами да низкий потолок, который давил на психику, угрожая вот-вот сомкнуться и раздавить нас, как букашек.

«Ну и курорт! – тут же заныл у меня в голове Шишок. Домовой предусмотрительно залез ко мне под рубаху, устроившись на груди тёплым комком, и теперь торчал из-за ворота, вертя головой, как пушистый, недовольный перископ. – Сыро, темно, воняет, как в погребе у деда Анисима, когда тот забыл там квашеную капусту на три года! Ната, оглянись! Тут ни одной приличной шишки, ни завалящего орешка! Мы точно идём к спасению мира, а не прямиком в желудок какому-нибудь подземному глисту-переростку?»

– Цыц, ёлочный паникёр, – едва слышно прошипела я, стараясь не отставать от Фёдора. Его широкая спина, обтянутая кольчугой, маячила передо мной надёжным ориентиром, заслоняя половину обзора.

Мы двигались гуськом, стараясь не шуметь, что в этой акустике было задачей почти невыполнимой. Впереди бесшумной тенью, сливаясь со стенами, тёк Соловей. За ним шагал Иван – живое воплощение богатырской мощи. Потом я, стараясь дышать через раз, следом Фёдор, а замыкал наше траурное шествие Дмитрий. Я слышала, как он сзади тихонько, но витиевато чертыхается каждый раз, когда его безупречно начищенный сапог попадал в очередную лужу с неизвестной жижей. Этот «франт» даже в преисподней умудрялся беспокоиться о чистоте своих манжет и фасоне камзола.

– Варварство… – донеслось сзади брезгливое бормотание. – Это не подземелье, это какая-то выгребная яма истории. Мой портной не переживёт этого зрелища.

Тоннель петлял, как пьяная змея. То он сужался так, что приходилось протискиваться боком, обдирая локти о шершавый камень, то вдруг распахивался в небольшие залы-гроты, где эхо от каждого шага металось под сводами.

Постепенно я заметила, что атмосфера начала меняться. Влажный холод отступал, сменяясь сухим, колючим теплом. Запах плесени выветрился, уступив место резкому, першащему в горле духу серы и чего-то палёного.

– Чувствуете? – глухо спросил Иван, поднимая руку и останавливая отряд. – Жарко стало. Как в бане, только веников не хватает.

И впрямь, от стен начало веять жаром, словно за камнем работала гигантская печь. Мы прошли ещё полсотни шагов, завернули за угол и замерли. Перед нами открылась огромная пещера. Потолок её терялся где-то в непроглядной вышине, а пол представлял собой дымящееся плато, испещрённое сетью трещин. Из этих разломов, как из ран земли, поднимался едкий пар и сочился тусклый, зловещий красноватый свет, окрашивая всё вокруг в тона преисподней. Казалось, мы спустились в самое преддверие пекла, и где-то здесь черти уже греют котлы.

И тут они появились.

Сначала послышался звук – сухой скрежет камня о камень, смешанный с шипением капли воды, упавшей на раскалённый камень. Из ближайшей широкой трещины, лениво и плавно, выползло существо. Оно напоминало чудовищную помесь ящерицы и бульдога, раздувшуюся до размеров упитанного телёнка. Кожа твари была чёрной, как антрацит, и словно потрескавшейся; сквозь эти трещины просвечивал внутренний огонь, пульсирующий багровым светом в такт дыханию. Существо подняло уродливую треугольную голову и уставилось на нас маленькими, абсолютно чёрными глазами, в которых не было ни зрачков, ни жалости.