Сорок третий 2 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 13

Жаркое весеннее солнце растопило весь снег, на короткое время превратив полигон в одно сплошное болото. Точнее, в набор болот разной степени враждебности. В одних можно было утонуть совершенно буквально, в других ‑ только по колено в глине и по шею в матюках. Инструкторы смотрели на эту картину с лёгкой ностальгией: «Вот бы сейчас сюда пару курсантов-первогодков… но нельзя, жалко боеприпасы».

Но сухие ветра суховея отработали своё честно. Через две недели чёрная жижа ушла в землю, трещины поползли по грунту, и полигон снова стал пригоден для того, чтобы по нему бегали, стреляли и падали уже по учебному расписанию, а не по законам всемирного тяготения.

Как раз к середине второго месяца лета — суховея, когда намечались экзамены.

Даже культовые походы «к Доктору» прекратились сами собой. Не потому что все внезапно повзрослели и полюбили здоровый образ жизни, а потому что даже самые оптимистичные идиоты признали: если ты явишься на экзамен, пахнущий перегаром, как деревенская винокурня, и с глазами, как две мишени после пристрелки, тебя завалят как наркоторговца на границе, не глядя. Причём некоторые преподаватели могут это сделать почти с искренней скорбью в голосе, но без дрожи в руках и сомнений. Поэтому в свободное время все сидели по комнатам самоподготовки или по съёмным квартирам и зубрили конспекты.

Комнаты напоминали муравейники, где кто-то уже тащит в норку последние крошки знаний, кто-то в истерике сгрызает край стола, а кто-то, наоборот, пытается застолбить себе место возле розетки и окна, как наиболее стратегические точки. Воздух был густ от слов «рассеянный строй», «огневой налёт», «пехотное отделение в обороне» и простого, честного: «я это никогда не запомню».

По инициативе Ардора, курсанты, преуспевающие в учёбе, консультировали своих товарищей, помогая разобраться в теме. Не из чистого альтруизма, разумеется, а из адекватно понятого инстинкта самосохранения: чем меньше рядом идиотов, тем меньше шанс, что на войне один из них застрянет в дверях перед тобой.

— Ты понял, как считается эффективный радиус поражения? — спрашивал один.

— Понял, — честно отвечал другой. — Всё, что шевелится в этом круге — трупы. Всё, что не попадает в круг — возможно мертвецы, но как карта ляжет и лучше ещё раз жахнуть.

Преподаватели эту систему негласно поощряли. Некоторые даже читали дополнительно «пробные экзамены». Выглядело это как обычный экзамен, только без формальных последствий. Формальных ‑ потому что неформально последствия были. Если кто-то третий раз подряд на пробном умудрялся назвать «самым важным качеством офицера» «хорошее чувство юмора», его начинали учить отдельно, с использованием специальных стимулирующих средств.

С некоторых пор в столовой кормили вполне прилично. Случай с начальником столовой, который по приказу полковника лично съел образцовую порцию, а затем демонстративно пытался добежать до туалета быстрее смертельной дозы собственной кухни, стал легендой училища. С тех пор ни один повар не рисковал экономить на мясе больше, чем ему позволяла контрразведка и начальница училища временами снимавшая пробу лично.

Еду, конечно, никто не сравнивал с ресторанами Улангара, но по меркам армейского питание вышло на новый, пугающе приличный уровень, справедливо названный курсантами «зачётным хрючевом» хотя с нового года многие курсанты повадились ужинать в городе, уходя сразу после лекций. Не из-за недоверия к столовой, а из-за необходимости напомнить себе, что мир за воротами училища ещё существует. Там были нормальные стулья, не привинченные к полу, официантки, не называющие тебя «курсант» с выражением «опять эти гады пришли», и блюда, названия которых не начинались со слов «комплексный рацион №…».

— Я вот как думаю, — философски сказал как-то один из товарищей Ардора, глядя на меню, — если на войне нас будут кормить так же, как тут, может, и жить захочется.

— На войне нас будут кормить лучше, — заметил другой. — Там хотя бы всё честно: не съел ‑ тебя съели.

На фоне этой всеобщей лихорадки спокойствие Ардора выглядело особенно странно. Кто-то воспринимал его как опору, кто-то ‑ как раздражающий фон: «Ну не может же человеку быть настолько похеру⁈» На самом деле ему не было всё равно. Просто после того, как ты уже много раз делал выбор между «стрелять» и «потом разберёмся», экзаменационные вопросы вроде «приведите три примера успешной стратегии флангового охвата» воспринимаются как приятная, мирная загадка.

Он сам сдавал конспекты на проверку, пытался поймать логические дыры в уставе, доводил до автоматизма формулировки по тактике, но не паниковал. И, что особенно важно, не давал паниковать тем, кто уже начинал видеть в каждом преподавателе личного палача.

— Экзамен ‑ это не казнь, — говорил он. — Это только репетиция. Настоящая казнь будет потом, если вы ничего не выучите.

В целом жизнь стабилизировалась, и Ардор порой оглядывался вокруг с лёгким, почти весёлым удивлением, что никто не желает наделать в нём дырок. Это состояние он для себя определял, как «подозрительно мирное»: когда ты выходишь утром из дома, и вместо знакомого ощущения «сейчас что-нибудь бахнет» тебя встречает только соседская кошка и сама соседка, разодетая словно на приём у герцога, и с приглашением на чашечку солго.

Иногда он ловил себя на том, что автоматически плотно закрывает шторы чтобы не высматривать, откуда удобнее всего стрелять по его окну, потом вздыхал, усмехался и шёл дальше. Память тела работала надёжно, паранойя ‑ тоже, но реальность на какое-то время решила сыграть в «нормальную жизнь».

Между тем, в большом мире жизнь кипела, как суп в котле, который забыли помешать.

Грохнула, прокатилась и заглохла война за передел криминальных доходов на Юге. Тамошние уважаемые люди несколько месяцев активно выясняли, кто из них более уважаемый, с применением всего спектра аргументов от «давай поговорим» до «где мы его похоронили?». Газеты вежливо именовали это «серией локальных инцидентов между конкурирующими бизнес-группами», а реальные участники событий ‑ «мясорубкой». И всё из-за пары толстых папок с документами, собранными покойным Харланом Увиром.

Без права ношения формы, хотя с орденами и выплатами, уволили руководителя направления «Север» Гилларского королевства, генерала Будго. Формулировка была предельно честной и сухой: «За истощение доверия и утрату оперативной инициативы». Переводя с бюрократического на нормальный: «проиграл несколько важных партий, засветился в неправильных местах, стал слишком узнаваем, а дыр в обороне Шардала так и не наделал».

Генералу Будго оставили ордена, пенсию и установили вежливый запрет приближаться к любым штабам ближе чем на километр. Символическое наказание для человека, который когда-то рисовал стрелочки на картах, решая судьбы приграничья. Ему осталось или писать мемуары, или тихо пить в тени, рассказывая молодым, как «мы в те времена работали, а не то, что вы, нынешние».

На его место назначили молодого, амбициозного и шустрого полковника Зарто, уже планирующего пробивку новых маршрутов в обход пограничной стражи и егерей Шардала.

Полковник Зарто относился к миру просто: если есть граница ‑ её нужно обойти. Если есть патрули ‑ их нужно обмануть. Если есть егеря ‑ их нужно обойти особенно осторожно, а лучше вообще, чтобы ни один не заметил, как через их участок прошли три каравана и один небольшой отряд диверсантов. В его личном плане карьеры рядом с пунктом «стать генералом» явно существовали пункты «оставаться в живых» и «не попадаться егерям под руку лично». О последнем ему очень настойчиво намекали при вводном инструктаже.

А у контрразведки Корпуса наконец-то появились законные способы ведения оперативно-розыскной деятельности. До этого они действовали по классической схеме: «делаем всё как надо, а потом юристы дотягивают бумажки до реальности». Это работало, но периодически приводило к нервным разговорам на тему: «а вы точно имели право залезать к нему в сейф, даже если там была схема подкопа под штаб дивизии?»