Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 35

— А? Что? — режиссёр вздрогнул, открыл глаза, бросил на меня заспанный и недовольный взгляд, будто не сразу понял, кто я такой и что тут делаю.

Но потом поднялся, потянулся с хрустом.

— Ну чего у тебя там произошло? — спросил он, зевнув во весь рот.

— Да, ничего особенного. Давай спать пойдём. Устал я зверски.

Заснул я лишь под утром, с большим трудом. Почему-то одна мысль не оставляла меня. Перед мысленным взором вертелся сюжет моей любимой игры «Биошок», где главного героя закодировали на выполнение действий с помощью триггер-фразы. Но учёная, Бриджит Таненбаум, немка по происхождению, сумела снять эту кодировку. Если бы здесь удалось найти такого врача, который бы сумел раскодировать Генку, спасти его!

Под утро мне приснилась какая-то чепуха. Будто я вместе с танцовщицами из кордебалета телевидения ГДР танцевал на сцене перед расфуфыренной публикой. И что-то даже пел. Они вскидывали свои невероятно длинные ноги к потолку, взмахивали руками. Дефилировали перед моим носом туда-сюда. А я пытался двигаться с ними в такт, и это мне не удавалось. Бесило, и вызывало невероятную досаду, что я такой неуклюжий, как белый слон.

Резкий звон будильника заставил противный кошмар рассеяться, я открыл глаза, увидел белый потолок, свисавшую с него люстру.

— Вставай давай, — Брутцер уже стоял рядом с кроватью, одетый в брюки, рубашку и пиджак. — Бужу тебя, а ты брыкаешься. Пришлось будильник тебе под самое ухо всунуть. У тебя вообще, как со слухом?

— Да вроде сейчас нормально, — я присел на кровати, и задумался.

Вспомнил, что действительно после взрыва гранаты, которую закинул в класс какой-то отморозок (менты его так и не нашли), я какое-то время ничего не слышал, оглох. Но врач скорой, который осмотрел мои уши, сказал, что есть шанс слух вернуть. После этого случая я у врачей не проверялся.

Потряс головой, пощёлкал пальцами рядом с каждым ухом. Левое слышал хуже, чем правое. Это расстроило, но я подбодрил себя мыслью, что Синатра вообще был глухим на одно ухо, и это не мешало ему петь и вообще стать легендарным крунером.

Я вскочил с кровати. Встав на коврик рядом с кроватью, погрузив ступни в мягкий ворс, начал энергично делать зарядку, ощущая, как приятно гудят мускулы. Я стал лениться, перестал бегать по утрам, перестал заниматься с гантелями, появился жирок на животе. Заставил себя сделать полсотни отжиманий от пола. И когда встал, увидел, как стоявший в дверном проёме Брутцер, наблюдает за мной, подняв брови. Покачав головой, он ушёл в гостиную, на ходу заводя механические часы.

После душа я переоделся и вместе с Брутцером мы поднялись в ресторан, где нас ждал завтрак. Не шведский стол, а обычный завтрак, но очень сытный: на каждом столике — огромное блюдо с кучей разнообразных булочек, яичница из нескольких яиц с жаренными колбасками, несколько видов сыра, нарезанных ломтиками. С таким количеством жратвы я совсем разжирею, — подумал я с досадой, увидев всё это великолепие. На каждом столике я заметил ещё и бутылки зелёного стекла с яркими этикетками и надписью готическим шрифтом — пиво. Пришлось звать официанта, просить, чтобы он убрал к сильнейшему неудовольствию ребят, которые выразили его гудением, словно рой злых диких пчёл. Но я показал всем шутливо кулак, и они уткнулись в свои тарелки.

После завтрака мы спустились в холл отеля и тут я вдруг понял, что вообще не представляю, кто нас повезёт в театр. Конечно, мы могли сесть на автобус и доехать, но это значит надо покупать билеты, тратить несчастную валюту. И выглядел я в глазах ребят глупо.

— Герр Туманов? Guten Tag! — ко мне подошёл высокий светловолосый парень в джинсах и темной куртке. — Меня зовут Гюнтер. Я есть ваш водитель.

В душу хлынула такая радость, что я готов был этого парня расцеловать. Но, естественно, делать этого не стал. Даже вида не показал, что пережил за те минуты, когда обдумывал, как будем добираться до театра Горького. И лишь уверенно скомандовал ребятам выйти на площадь к автобусу. Словно все шло по плану.

На парковке наш ждал тот самый «Икарус», белый с бордовыми полосами, который вёз нас с вокзала до отеля. Брутцер после завтрака слинял, так что только я ехал вместе с ребятами.

Солнце не по-зимнему заливало широчайший бульвар — Карл-Либкнехт-Штрассе, на который мы свернули. После тесной Москвы, где кажется, застроен каждый клочок земли, огромные просторы удивляли меня, даже шокировали. Потом этот бульвар перешёл в знаменитую Ундер-Ден-Линден — «Под липами», которая выглядела, как целых три улицы — две проезжих части и широкий пешеходный бульвар. И, конечно, никаких цветущих лип я увидеть не мог, все деревья щеголяли нагими кронами, и нельзя было разобрать, где там липы, где осины, а где вязы или каштаны.

Здания в стиле классицизма, со всеми архитектурными излишествами — статуями, колоннами, обильной лепниной, портиками могли радовать невзыскательного туриста, но я-то знал, что к сожалению, на самом деле это все — так называемый «новодел», из реально старинных зданий сохранился Кафедральный Домский собор. Который тоже сильно пострадал во время войны. Его купол был разрушен, власти ГДР при реконструкции изуродовали этот несчастный храм, как только могли. Снесли кресты, шпили заменили на какие-то странные сооружения, смахивающие на пивные бочонки.

Напротив раскинувшегося парка Lustgarden с неработающим фонтаном в центре я увидел пафосный символ социализма — Дом республики — массивный параллелепипед высотой с восьмиэтажный дом, с бронзовой сеткой зеркальных оранжевых окон, на фасаде — герб ГДР. На парковке — десятки, если не сотни разноцветных «трабантов», похожих на наши «запорожцы». Когда я ездил в Берлин в современное время, этот дворец был уже закрыт, обветшал, выглядел унылым мертвецом. Его называли «магазином люстр Эриха Хонеккера». И не прошло и двадцати лет, как его снесли. Немцы — народ горячий, расставались с символами социализма с большим удовольствием.

Мы дважды пересекли мосты через реку Шпрее, которая медленно несла свои тёмные воды, поддёрнутые лёгкими барашками.

Справа показалось великолепное здание, одно из немногих реально старинных, сохранившихся — Цейхгауз в стиле барокко, фасад украшали аллегорические фигуры, арочные окна с решётками на первом этаже, в центре — портик с треугольным фронтоном. На крыше, ограниченной балюстрадой с фигурными балясинами — несколько статуй.

Во время войны здесь был арсенал, и в марте сорок третьего могло произойти убийство Гитлера, который вместе с Герингом, Гиммлером и Кейтелем собирался посетить выставку армейских трофеев. Но фюрер пробыл на выставке недолго и план покушения сорвался. Удивительно, как судьба хранила Гитлера, чтобы дать ему возможность самоубиться в апреле 1945-го.

За Цейхгаузом автобус свернул в проулок, проехал совсем немного, остановился и мы все вышли. Шофёр спустился из своей кабины, открыл багажное отделение и вытащил огромный чемодан, один из которых тащил Воронин на вокзале в Москве.

— Это чего такое? — поинтересовался я у Ксении, которая тут же оказалась рядом.

— Костюмы, Олег Николаевич, — девушка растянула губы в хитрой улыбке.

— Как костюмы? — не понял я. — Мы же их везли вместе с декорациями?

— А я, — с шутливой гордостью Ксения вздёрнула подбородок. — Ещё сшила. Поможете донести?

Чемодан оказался не очень тяжёлым, и мне ужасно стало любопытно, что красотка умудрилась сшить дополнительно.

По брусчатке, выложенный вокруг небольшого газона со статуей, мы подошли к помпезному зданию театра, выглядевшему, как греческий храм, под треугольным фронтоном, украшенным лепниной, сияли золотом буквы: «Maxim Gorki Theater». В центре Берлина, немецкой столицы — театр имени «Буревестника революции», это вызывало невероятную гордость за свою страну. Три входа, оформлены, как часовня с пилястрами — выступающими из фасада плоскими колонами, и прямоугольными «зеркалами», отделёнными карнизами.