Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 30

Наш проводник с лязгом закрыл дверь, поезд, издав долгий протяжный гудок, начал плавно набирать ход. И уже стало заметно, как изменились железнодорожные пути, ритмичный звук на стыках рельс, но никакого качания, бросков туда-сюда.

До Берлина осталось часа полтора. И я, бездумно разглядывая пролетающие мимо леса, думал о том, как всего три десятка лет назад по этой земле наша армия стремительно наступала на Берлин, шли невероятно жестокие бои, ревели моторы танков, истребителей и бомбардировщиков, которые летели бомбить Берлин. Ехали студебеккеры с системой залпового огня — «Катюши».

— Да, и вот тут и разыгралась самая страшная битва.

Я вздрогнул от знакомого голоса. Рядом оказался Селиванов, бросил на меня взгляд, усмехнулся одними губами, а глаза остались печальными. Он словно прочёл мои мысли.

— Сталинград-на-Одере, называлось, слыхал, Туманов?

— Да, конечно.

— Какая тут была мясорубка, скажу я тебе, немцы сопротивлялись, как бешеные. Все было перерыто траншеями, окопами, колючая проволока. И самое главное знаешь что? Русские против русских. Немцы здесь бросили наших, которые предатели. И это самое страшное. Они матерятся по-русски, мы материмся по-русски. Понимаешь?

— Власовцы?

— Ну да. Точно. Слыхал о такой операции «Апрельская погода»?

— Aprilwetter? Слыхал. 600-я дивизия РОА на плацдарме Эрленгоф.

— Верно, — Селиванов оценивающе оглядел меня, в глазах мелькнуло удивление и даже подозрение, что я знаю. — Наши там захватили плацдарм в ходе Висло-Одерской операции 1-го Белорусского фронта. А меня сюда политруком перевели. Усилить, понимаешь, коммунистическую прослойку. Потому что боялись разложения. Немцы ведь они что? Они американцам сдавались. А нашим власовцам кому сдаваться? Их же все презирали, даже сами немцы. Вот и дрались эти бывшие, как звери. А нам было нужно прорваться к Берлину, как можно скорей. С той стороны же союзнички, мать их за ногу, наступали.

— И все равно не успели. А Дрезден фосфорными бомбами сожгли.

— Жалко да? А ты что бывал в Дрездене?

— Да нет. Я же в ГДР первый раз еду. Да и вообще за границу.

Полуправда. Я бывал в Дрездене, но уже после того, как Германия объединилась. Так что я не врал — в ГДР я не был никогда.

— Но ты не тушуйся, Туманов, а то вижу волнуешься, нервничаешь, — он дружелюбно похлопал меня по плечу. — Там нас свои примут. Все без проблем будет. И в Дрезден съездишь. Отпущу тебя.

Кто такие «свои» я переспрашивать не стал, и так понятно, что сотрудники Штази. Министерства госбезопасности ГДР, созданное КГБ, и сотрудничали они тесно с нашими чекистами. В Штази служило сто тысяч сотрудников. Двести тысяч информаторов. И это всего на шестнадцать миллионов населения ГДР. Следили за всеми, использовали для прослушки великолепную аппаратуру. Берлин во времена ГДР — не просто столица, а центр, где действовали все разведки мира.

Я ушёл в своё купе, захватив томик Ахматовой, решил почитать, но взгляд скользил по строчкам, и текст не складывался в образы. Меня измучила одна мысль, которую я пытался отогнать, но она опять настигала меня, накрывала с головой. Кажется, я уже точно уверился, что Эльза Дилмар — сотрудник Штази. Поэтому ей так легко и быстро удалось получить разрешение у КГБ на выезд нашей группы, разрулить ситуацию с Тимофеевым. Но зачем все это? Я не мог поверить, что немцам так понравилась наша самодеятельность, что они решили пригласить нас из-за этого в Берлин.

В мозги, как раскалённая спица, вонзилось подозрение, что Эльза все это устроило, чтобы завербовать меня. Поначалу эта мысль показалась настолько дикой, что я даже улыбнулся. Если бы я рассказал о своих подозрениях Брутцеру, который сейчас дрых на полке, он бы решил, что я спятил и меня надо отправить в психушку. Но чем больше я размышлял, тем сильнее утверждался в этой мысли.

Эльза, конечно, могла предложить это ещё в Союзе. Но в тот момент это выглядело бы странным. У нас есть свой комитет госбезопасности и, если они хотели бы, чтобы я работал на них, так бы и сказали. Пригласить меня одного в ГДР — какой в этом смысл? Это и заметно, и подозрительно. А вот молодёжный театр с худруком во главе — вполне логично.

Я вспомнил, что у Штази была одна операция, называлась «Ромео». Они проводили вербовку секретарш влиятельных западных чиновников с помощью красивых мужиков. Те заводили любовь-морковь, и страстно влюблённые девушки передавали все документы восточным немцам. Я знаю немецкий, английский, внешностью и голосом не обделён, и, возможно, Эльза увидела во мне подобного кандидата.

Но от этой мысли стало так мерзко и противно на душе, что даже затошнило. Никогда на подобное свинство я не соглашусь. А это значит все усилия Эльзы пойдут прахом. Вбухать столько денег на показ какого-то школьного спектакля и получить отказ от меня — немыслимый провал. Конечно, после этого, я стану «невыездным», поехать за границу не смогу больше никогда.

Видно, размышляя над этим, я задремал, и только резкий толчок в бок вернул меня в реальность. На полке сидел Брутцер, натягивая свитер:

— Через полчаса прибываем в Берлин.

Я тяжело вздохнул, бросил взгляд на часы: время подбиралось к 11 вечера. И тоже начал собираться.

— Ты что такой хмурый? — спросил мой сосед. — Не рад, что мы наконец приехали? Тяжко все-таки в поезде сутки трястись. Самолёт лучше. Кстати, часы перевёл?

— Зачем?

— Здесь европейское время. На час меньше, чем у нас. Сейчас полдесятого.

Я усмехнулся и, присев на полку, начал переводить часы назад.

— Ну всё, пойду ребят будить.

Я прошёлся по коридору, начал стучать в двери купе, почти все уже готовились к выходу. Только в купе с Ксенией и Светой Журавлёвой, которая у нас играла Селию Пичем, девочки проснулись, лишь после моего стука.

— Ксения, Света, через полчаса прибываем в Берлин. Собирайтесь. Ксения, тебе помочь чемоданы вытащить?

— Ничего страшного, Олег Николаевич, — мило улыбнулась девушка. — Мальчики помогут.

Ксения заспанная, с опухшим личиком выглядела просто прелестной. Это удивляло меня, как она умудряется в любой ситуации оставаться такой же привлекательной и ей совершенно не нужны никакие ухищрения. Не мудрено, что в неё все влюбляются. И я понимал, что стоит Ксении свистнуть, как к ней слетятся все парни нашей группы и помогут ей дотащить эти чемоданы, которые нёс Воронин.

Я вернулся в коридор, постоял у окна, наблюдая, как поезд катится по пригороду Берлина. Аккуратные домики, в окнах которых горел свет, сменились на невысокие пятиэтажные дома, а те на обычные панельные многоэтажки, так похожие на наши в спальных районах, только десятиэтажные.

Наконец, поезд вкатился под арочную крышу вокзала из стекла и металла, которые поддерживали металлические стропила. Проводник открыл дверь, выставил трап. И я, подхватив свой чемодан, вышел на перрон. И на меня накатила симфония запахов вокзала: металла рельс, креозота, машинного масла и гари.

Я похвалил себя мысленно за дальновидность: мы уезжали из Москвы, где приличный морозец кусал за щеки и нос, а здесь разливалось почти весеннее тепло. Большой вокзальный термометр показывал +10 градусов. Я надел зимнюю куртку на подкладке, которую отстегнул в поезде перед приездом и чувствовал себя прекрасно. Чего нельзя было сказать о ребятах, что сгрудились вокруг меня. Аркаша Горбунов мучился в афганской дублёнке, которую он уже расстегнул, и судя по покрытому бисеринками покрасневшему лицу, уже спарился. Ксения щеголяла в приталенной ярко-бордовой «аляске» с белой опушкой, что ей очень шло, но явно заставляло страдать, хотя вида она старалась не подавать. Остальные были, кто в пальто, кто в толстых зимних куртках с меховым воротником. Это опять моя недоработка — ведь знал, что в Берлине может быть очень тепло, не предупредил, не объяснил. А с другой стороны, откуда мне об этом знать? Только из своего опыта из будущего, когда я не раз ездил в Германию. Но разве я мог опираться на мои впечатления?