Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 29

— Он — подполковник, — объяснил я. — Я у него два раза выиграл. Играть умеет, но слишком самонадеян, думает, что против него я — никто.

Я с удовольствием отрезал кусочек колбаски в тушёной ярко-жёлтой капусте-грюнколь, положил в рот, и с наслаждением прожевал. Кроме кофейника из глазированного фарфора с невероятно вкусным, ароматным кофе с кислинкой и горчинкой, нам выставили розетку с черной икрой. Чего я совсем не ожидал.

— Зря, зря, — ухмыльнулся Эдуард. — Он же привык, что ему поддаются, а ты вот так ему, по мордасам. Он это запомнит. Припомнит тебе и нам, — он ткнул шутливо в мою сторону вилкой.

— Понимаю. Поддаваться не умею.

— Ну, и о чем самом главном говорили?

— О Генке Бессонове. Селиванов угрожал, что из-за парня может всю нашу компанию отправить назад в Москву.

— Да, это проблема, — Брутцер нахмурился, помрачнел, уголки рта опустились, бросил взгляд на столик, где Генка сидел с ребятами: Аркашей Горбуновым, Ромкой Мартыновым и Витькой Тихоновым.

Я попросил ребят следить за поведением Генки, чтобы он не выкинул какой-нибудь фортель. О том, что его собираются отправить назад, я не стал говорить, чтобы не огорчать парня заранее. Может удастся выкрутиться.

— И зачем его цыгане околдовали, не понимаю, — продолжил он в задумчивости.

— Как зачем? Меня убить. Из-за того пацана-цыганёнка, которого я поймал.

Брутцер посмотрел на меня, как на последнего кретина с таким осуждающим снисходительным взглядом, словно я псих на приёме в клинике.

— Олег, я понимаю, ты — человек чувствительный. Но не до такой же степени. С чего ты взял, что тебя кто-то хочет убить?

— Эдуард, — я наклонился к нему ближе, и снизил голос: — Если бы ты знал, сколько раз меня хотели убить, ты бы так не говорил. Ты думаешь, я — параноик, мания преследования и все такое. Но нет! Последний случай. Хоронили нашего завуча, поймал парня, который в меня выстрелил на кладбище. Из винтовки с оптикой. Потом на поминках отправили.

— Тебя⁈ — воскликнул режиссёр.

— Нет. Девчонка, племянница нашего завуча, отравила отца с матерью, чтобы дом частный заполучить. И заодно нашим учителям подсыпала мышьяка. Они теперь в больнице. Я не шучу! А у меня в супе было столько мышьяка, что можно было лошадь отравить. Я чудом спасся. Съел одну ложку, потом животом мучился.

Об остальных случаях рассказывать не стал. О том, что меня хотела убить собственная жена, потом смотрящий на районе поставил на счётчик. И про другую кучу врагов — от Тимофеева до Осетровского, и бывшего ректора МГУ — Грачева, который явно на меня зуб точит. А уж про Игоря Орлова, мужа моей Марины, даже вспоминать не хотелось, чтобы аппетит не пропал окончательно. Черт возьми, эта реальность постоянно хочет меня добить. Но я не сдаюсь. Хотя нервов трачу уйму.

— Да, — протянул мой собеседник, уже явно более серьёзно. — Уходи из этой чёртовой школы. В театр, музыкальный. Голос, способности у тебя есть. Пластика отличная. Никогда не поздно изменить свой путь.

— А что в театральных кругах меньше зависти и подлости? — не удержался я от усмешки.

— Да, это ты прав, — покачал головой Брутцер, и уже горячо продолжил, видно, эта душевная боль его мучила: — Зависти, подлости, желания расправиться с конкурентом — это просто вагон и маленькая тележка. Да, наверно, везде так. Люди творческие, талантливые и не только, все завидуют, все хотят пробиться повыше, расталкивают локтями коллег. Рвутся наверх любой ценой. Ненавидят друг друга порой до колик.

Он тяжело вздохнул, погрустнел так, что стало даже жалко его.

— Ты ведь, Эдуард, тоже человек талантливый. А режиссёр какого-то провинциального театра.

— Спасибо за комплимент, но не всем же в Москве руководить. Или в Питере. Там все схвачено, растащено.

— А ты бы МХАТом хотел или на худой конец Сатирой?

— Чем бы я хотел, это уже не важно.

— Я, знаешь, Эдуард, не пойму людей. Вот театральный. Рвутся туда девчонки, пытаются поступить. Думают звёздами станут. По три-четыре раза поступают. А потом распределят в какой-нибудь Мухосранск на сцене «кушать подано» говорить и все.

— Ты так говоришь, — он покачал головой, взглянул с грустной улыбкой. — Как будто сам это прошёл? Вроде ты ж у нас учёный?

— Да, мечтал быть учёным, астрономом, астрофизиком. Познавать тайны Вселенной, как не пафосно это звучит. А потом мне раз, и крылышки-то подрезали. Этот козел ректор. Да, вот так бывает. Но я просто смотрю фильмы наши, ведь есть прекрасные актрисы. А мелькнёт пару раз и все, исчезнет. Как так? Почему?

Брутцер ничего не ответил, только лицо стало совсем задумчивым, печальным, он ушёл в свои мысли, лишь меланхолично накалывал на вилку кусочки свинины, отправлял в рот. И медленно двигал челюстями.

Меня этот разговор отвлёк немного от моих мыслей. Чем сильнее приближалось время приезда в Берлин, тем сильнее охватывало беспокойство, скручивало спазмом желудок. И не только из-за Генки, я ощущал, как накатывает волна страха за то, что мы можем оказаться одни в чужом городе. Что нас никто не встретит, не отвезёт в гостиницу. А ведь ещё нужно разгрузить багаж, декорации, всю технику. Где я буду искать грузчиков, машину, которая отвезёт все это барахло в театр? Я плохо представлял, где находился этот чёртов театр имени Горького. Только помнил, что где-то близко там проходит знаменитая улица Ундер ден Линден.

— А это из твоей банки икра? — я решил перевести разговор на другую тему.

— Да ты что! — горячо воскликнул Брутцер. — Там баночка была с гулькин нос, а тут смотри как щедро.

— Да, а вдруг платить за это весь этот шик придётся? — усмехнулся я, бросив взгляд на стойку, за которой теперь стоял высокий статный парень, светловолосый, в форменном костюме официанта: белая рубашка, темно-синие брюки и жилет с белым платочком в нагрудном кармашке.

— Да не волнуйся ты так. Все бесплатно. Может нам по пиву сейчас?

— Давай. Сколько я тебе должен за прошлое?

— Да нисколько, Олег. Ну что ты. Я тебе и так обязан, что в Берлин еду.

Он встал из-за стола и отошёл к стойке. Официант с любезной профессиональной улыбкой выставил две бутылки, и режиссёр вернулся ко мне.

— Вот, специально для тебя, чтобы твою грусть-тоску разогнать.

Поставил на стол две бутылки зелёного стекла, с металлической крышечкой. На этикетке значилось: «Pilsner Urquell». В Союзе это пиво продавалась под названием «Пльзеньский Праздрой», а это явно было привезено прямо из Чехословакии, страны, ещё не разделённой на две части.

— Чешское? Хорошее пиво.

— Ну вот, я же знал, что ты разбираешься.

Он сбросил металлические крышечки с обоих бутылок и вылил из своей в высокий бокал янтарного цвета жидкость, распространяя удивительно приятный медовый аромат. Я тоже налил себе в бокал, пригубил, чтобы ощутить реальный вкус настоящего чешского пива, которое в Союзе встречалось ещё реже, чем коньяк Хеннеси, который я любил, когда в постсоветское время его стали продавать в магазинах свободно.

После ужина, который на редкость прошёл спокойно, поезд остановился на станции Франкфурт-на-Одере. Здесь мы стояли всего пару минут. Чекисты вывалились из своего купе, курили в тамбуре, а я лишь стоял у окна, наблюдая, как пассажиры сходят с нашего поезда, или проходят по перрону на другой. Носильщики катили тележки с закреплёнными чемоданами из хорошей кожи, ни страшных баулов, ни рюкзаков. Европа. Словно я уехал из Союза 70-х, а попал обратно в современный мир. Объявления чётко и ясно на немецком.

Стуча каблучками, прошла мадам в приталенном клетчатом пальто, с высоким воротником, в красных сапожках на шпильке. За ней пыхтя тащился носильщик в темно-синей форме, нёс два фибровых чемодана с блестящей окантовкой.

На другой путь прибыл двухэтажный поезд: нижние окна слишком низко над землёй, а верхние наоборот слишком высоко, почти под самой крышей. Как-то я ездил на таком. Внутри салон выглядел, как на теплоходе: сидения, покрытые ярко-красной кожей, на второй этаж ведут ступеньки с металлическими перилами.