Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 20

Он начал метаться перед столом, всплескивая руками.

— Великие Дома никогда этого не допустят! Дом Золотой Руки встанет на дыбы! Все Дома будут против! А Каганат? Вы слышали, что я сказал о Каганате⁈ Их маги сожгут наши поля!

Теодорик шагнул к нему, заставив принца отступить в тень книжных шкафов.

— Великие Дома слушают меня, — произнес король с пугающим спокойствием. — Покуда я жив.

— Но это самоубийство! — почти взвизгнул Эймонд, прижимаясь спиной к полкам.

— Каганат — за морем, — продолжал Теодорик, игнорируя истерику племянника. — Их маги не летают по воздуху, как птицы. Пока их тяжелые галеры доплывут до наших берегов, пока соберут войско, пройдут месяцы. К тому времени Левиафан будет мёртв, а его ядро — в моих руках.

Король подошел вплотную — Эймонду некуда было бежать. Запах старого лекарства и пыли, исходивший от старика, перебил аромат апельсинов.

— И тогда, — прошептал Теодорик в лицо наследнику, — тогда я решу, нужна ли мне война. Или достаточно будет показать Лиге, что Альдория ещё способна рычать и кусаться.

Он выдержал паузу, наслаждаясь ужасом в глазах юноши.

— Ты поедешь, Эймонд. И передашь мои слова — слово в слово. Потому что если ты этого не сделаешь… — Теодорик не договорил, но взгляд сказал больше любых угроз.

Король резко отвернулся и пошел обратно к столу. Силы покидали его, колени дрожали, но он не позволил себе упасть, пока не добрался до кресла. Опустился в него медленно, с достоинством.

— Иди, принц, — бросил, не глядя на племянника. — Официальную депешу с моей личной печатью я подготовлю сам к утру. Тебе останется лишь доставить ее.

Эймонд стоял у стеллажей, тяжело дыша — руки тряслись, он пытался что-то сказать, открывал и закрывал рот, но слова застревали в горле. Вся его спесь и напускная скука испарились, оставив дрожащую оболочку.

— Это не просьба, — добавил Теодорик, потянув к себе лист чистого пергамента.

Эймонд дернулся, кивнул — резко и судорожно, затем развернулся и почти выбежал из библиотеки. Его шаги удалялись по коридору, совсем непохожие на ту легкую танцующую походку, с которой он входил сюда.

Дверь хлопнула.

Тишина вернулась в Архив Королей, но теперь была иной — напряженной и звенящей.

Теодорик остался один. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени. Старик посмотрел на стену, где висела гравюра — в свете казалось, что огромный глаз Левиафана моргнул, глядя на него из бездны времен.

— Они думают, что я — дряхлый старик, — прошептал король в пустоту, и на губах заиграла слабая, безумная улыбка. — Пусть так. Но даже дряхлый лев еще способен перегрызть глотку жирной свинье, если та подойдет слишком близко.

Он обмакнул перо в чернильницу. Рука, которая час назад не могла удержать свиток, теперь была твердой — первые слова ультиматума легли на бумагу.

Жернова истории со скрипом провернулись. Назад пути не было.

Ветошь была чёрной от масла и пыли, но руки после неё становились, по крайней мере, сухими. Я тщательно вытер ладони.

В горне угасали угли. Жар, что весь день стоял в помещении, теперь отступал, впуская прохладный вечерний бриз. Пахло остывающим железом, прогоревшим углём и солью — запах, ставший уже родным.

Я повесил клещи на крюк и проверил, ровно ли лежат молотки на верстаке. Инструмент любит порядок, а хаос рождает ошибки и кривые гвозди.

В углу переминался с ноги на ногу Ульф — он уже снял фартук, свернул и теперь теребил край рубахи, глядя на меня исподлобья, как провинившийся пёс, который хочет попроситься на улицу.

— Ну? — спросил я, бросая ветошь на верстак. — Чего мнёшься, Ульф? Говори.

Великан шмыгнул носом и прогудел:

— Ульф хочет пойти.

— Куда? На причал, рыбу смотреть?

— Не, — он мотнул лохматой головой. — Ульф к Тито хочет.

Я замер, не донеся руку до ковша с водой. Повернулся к нему.

— К Тито? Зачем?

— Болеет Тито, — Ульф нахмурил светлые брови, силясь выразить сложную мысль. — Шею ободрал. Ульф хочет здоровья пожелать и фигурку подарить — рыбку. Чтоб Тито не грустил.

В словах было столько простоты, что стало не по себе. Ульф не видел в старом кузнеце врага или завистника — просто человека, которому больно.

— Дело доброе, — кивнул я медленно. — Иди, конечно.

Ульф расплылся в улыбке, но тут же снова стал серьёзным.

— А Кай? — спросил тот с надеждой. — Кай с Ульфом пойдёт? Вместе здоровья пожелаем. Тито обрадуется. Помиримся.

Я посмотрел в эти чистые глаза и едва сдержал вздох. Святая простота. Для Ульфа мир делился на «хорошее» и «плохое», без полутонов. Он не понимал, что моё лицо для старого Тито сейчас страшнее, чем лик смерти. Я — живое напоминание о его никчёмности. Если приду к его одру с пожеланиями здоровья, тот решит, что я пришёл плюнуть в душу.

— Нет, Ульф, — ответил мягко. — Не пойду.

— Почему? — уголки его губ поползли вниз. — Тито будет рад. Ульф знает. Надо мириться, Кай.

— Не думаю, что он будет рад меня видеть, друг. Ему сейчас покой нужен, а не гости вроде меня.

Ульф секунду обдумывал слова, шевеля губами, потом махнул огромной ручищей:

— Как-нибудь потом! — решительно заявил он. — Сначала Ульф сходит, разведку проведёт. А потом и Кай придёт.

— Договорились, — я не стал спорить. — Иди. Только долго не засиживайся — Норе не мешай.

— Ульф понял! Ульф быстро!

Детина развернулся и бодро зашагал вверх по тропе, сжимая в кулаке деревянную рыбку. Я смотрел вслед, пока его спина не скрылась за поворотом скалы.

Остался один, вышел из-под навеса и сел на деревянную лавку, прислонившись к стене. Солнце клонилось к закату. Небо над морем окрасилось в тревожные багрово-фиолетовые тона, будто за горизонтом кто-то раздувал небесный горн. Вода в бухте потемнела, стала похожа на расплавленный свинец. Редкие чайки с криками возвращались к гнёздам на скалах.

Я прикрыл глаза, давая телу расслабиться после смены. Утром Алекс не пришел. Нет, это бывало крайне редко — в основном же вечер был его временем. Обычно, когда тени становились длинными, на тропе появлялась худощавая фигура рыжего. Он приходил всегда неслышно, ставил на верстак пузырёк из тёмного стекла с составом и молча ждал, пока я выпью эту жгучую дрянь.

Сегодня тропа была пуста. Открыл глаза и посмотрел на дорогу, ведущую к оливковой роще — никого.

Странно. Алекс педантичен до тошноты. За пять лет ни разу не пропустил сеанс, даже когда сам валился с ног от усталости или лихорадки, его одержимость моим лечением была сильнее любых обстоятельств.

«Может, закончились травы? — подумал лениво. — Или Нора запрягла какой-то работой?»

А может, он просто сдался?

Мысль пришла спокойно — мы застряли на девяноста девяти процентах три месяца назад. Рубцовый барьер стоял насмерть, как гранитная скала. Алекс перепробовал всё, что знал. Я видел, как в его зелёных глазах с каждым днём угасал профессиональный азарт, уступая место раздражению. В последний раз он сам заговорил про другого лекаря — практика стадии Пробуждения.

Если тот решил, что дальше нам с ним идти некуда — я его не осужу. Он сделал больше, чем кто-либо мог, но неизвестность царапала. Не похоже это на него — исчезнуть молча. Рыжий скорее швырнул бы мне в лицо пустой флакон и сказал, что я безнадёжен, что больше ничего не сделать, чем просто не пришёл.

Я поднялся с лавки. Подошёл к бочке с водой, зачерпнул пригоршню — вода была ледяной и солёной. Плеснул в лицо, смывая пот и сажу. Соль защипала кожу, прогоняя сонливость.

Нужно сходить и проверить.

Вытер лицо краем рубахи и двинулся по тропе в сторону оливковой рощи. Под ногами хрустела мелкая галька, ветер шевелил волосы. Тропа виляла меж старых стволов олив. В роще вечер наступал быстрее. Густые кроны отбрасывали длинные тени, похожие на скрюченные пальцы.

С каждым шагом шум деревни и прибоя становился глуше, тонул в стрекоте цикад и шелесте листвы. Я шёл быстро. В воздухе висела пыль, запах нагретой за день земли и дикого чабреца, который Алекс так не любил, считая его «сорняком для коз».