Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 21

Хижина вынырнула из-за густого куста розмарина. Я замедлил шаг и остановился в десяти метрах от плетня.

Тишина. Обычно уже отсюда слышно постукивание пестика о ступку или бульканье кипящих реторт. Обычно над крышей, крытой почерневшим тростником, вьётся струйка едкого дыма, пахнет серой, горечью и чем-то кислым. Сейчас труба была холодной — ни дымка, ни звука, кроме ветра, гуляющего в ветвях.

Я подошёл ближе, толкнул калитку, на сушильной раме под навесом висели пучки полыни.

— Алекс? — позвал негромко.

Ответа не было. Подошёл к двери, что была заперта. Поднял руку, чтобы постучать, но замер, прислушиваясь — внутри тихо.

Стукнул костяшками по дереву.

— Эй, Рыжий. Ты там?

Тишина в ответ.

Обошёл хижину кругом. С задней стороны, где трава росла выше пояса, было маленькое оконце, затянутое бычьим пузырём с крохотной щелью. Я приник глазом, щурясь в сумрак.

Внутри идеальный порядок. Длинный стол, заваленный инструментами, был пуст. Реторты вымыты и перевёрнуты вверх дном на тряпице. Очаг вычищен, на табурете аккуратной стопкой лежали книги. Лежанка заправлена.

Алекса не было. Я отстранился от окна и выпрямился, глядя на темнеющее небо сквозь ветви олив.

«Сдался», — подумал спокойно. Это логично — пять лет парень бился головой о стену, пытаясь сшить то, что, возможно, сшить нельзя. Мой последний процент — проклятый рубец в Нижнем Котле, стал его личным поражением. А Алекс не умел проигрывать — может, сегодня утром проснулся, посмотрел на склянки и понял: хватит.

Я вздохнул, чувствуя, как вечерняя прохлада касается лица.

Взгляд скользнул вниз, сквозь просветы в деревьях, где внизу лежала бухта. Вода уже стала чернильной, лишь редкие огоньки отражались в ней дрожащими точками.

И где-то там ждал Брок.

«Да или нет, Кай?» — звучал в голове хриплый голос.

Если лечение окончено, значит, я либо ищу практика стадии Пробуждения — не просто практика, а лекаря, либо остаюсь таким, какой есть — без Внутреннего Горна, без возможности влить в сталь душу, без силы, способной бросить вызов чудовищу.

Ковать оружие против Левиафана с таким изъяном невозможно. Чтобы пробить шкуру Духовного Зверя, нужна магия, вбитая в металл молотом Практика. Без прорыва барьера, я — просто хороший ремесленник.

Посмотрел на руки — в сумерках те казались серыми, словно вылепленными из глины.

Допустим, скажу «Нет». Странно, но облегчения от такого возможного решения не почувствовал. Наоборот, на плечи навалилась тяжесть.

— Ладно, — сказал вслух пустой хижине.

Надо найти Алекса. Если тот решил уйти или бросить это дело — пусть скажет прямо. Мы не чужие люди, чтобы исчезать по-английски.

Я развернулся и направился вниз по склону, где зажигались первые огни деревни и слышался людской гомон. Возможно, Рыжий там. У Норы или… да больше ему негде быть.

Тропа от оливковой рощи спускалась к деревне крутым зигзагом, под сапогами шуршал щебень. Обычно в этот час, когда солнце тонет в море, в деревне становится тихо. Рыбаки, уставшие от волн и соли, тянутся в таверну или по домам, к очагам и мискам с похлёбкой, но сегодня воздух дрожал от голосов.

Гул поднимался от колодезной площади, и был тревожным, с нотами раздражения и женского визга. Я нахмурился, ускоряя шаг.

Выйдя на утоптанный пятачок в центре поселения, сразу понял причину переполоха. Вокруг старого колодца собралась небольшая толпа — в основном женщины. Их было трое или четверо, но шума те производили, как рыночная площадь в Мариспорте. Пустые вёдра валялись на земле, а деревянный ворот колодца застыл, накренившись набок.

Толстая и ржавая цепь, кованная ещё, наверное, дедом Тито, лежала на камнях. Обрывок болтался на валу.

— О, гляди-ка! — раздался пронзительный голос Джины — жены рыбака, стоило выйти на свет единственного факела, воткнутого в землю. — Кай идёт! Лёгок на помине!

Женщины обернулись, взгляды — требовательные, уставшие и злые. Джина — крупная женщина с руками, привыкшими чистить рыбу быстрее, чем я кую гвозди, упёрла кулаки в бока.

— Ну, слава Морской Владычице, хоть один мастер с руками, а не с трясучкой! — выпалила та вместо приветствия. — Кай, ты погляди, что делается! Воды ни капли, ужин варить не на чем, детей мыть нечем!

Я подошёл ближе, кивнул женщинам.

— Вечер добрый. Что стряслось? Цепь не выдержала?

— Не выдержала⁈ — взвизгнула Джина, пнув пустое ведро. — Да она ещё утром еле дышала! Мы старосте Бартоло говорили: «Отдай Каю, пусть новый подвес сделает!» А он что? «Уважение», говорит! «Тито», говорит, «заказ нужен, чтоб духом воспрял, я ему уже отдал его неделю назад»! Неделю, Кай, неделю!

Она сплюнула на землю.

— Воспрял, как же! Напился, как свинья, работу бросил, а потом и вовсе в петлю полез! А мы теперь с сухими вёдрами стоим!

Старая Мара — самая древняя старуха в деревне — шамкнула беззубым ртом, кивая:

— Грех это, ой грех… Работу взял, а людей подвёл. Раньше за такое, бывало, и камнями гнали.

Я подошёл к вороту, потрогал обрывок цепи. Металл был старым, изъеденным солью и ржавчиной до сердцевины. Звенья истончились в местах трения. Это должно было случиться — железо имеет свой срок, как и люди.

— Мастер, — Джина шагнула ко мне, понизив голос. — Ты бы сделал, а? Мы ж знаем, что у тебя руки золотые. Твои-то крючки вон, три сезона служат и хоть бы хны. Скуй нам цепь, Кай. А со старостой мы сами поговорим, уши ему прожужжим, чтоб заплатил как следует. И вообще, он ещё от общины своё получит, за то, что Старому Тито заказ отдал, а не тебя попросил! За все получит! Разве может староста так поступать⁉

Я выпрямился, отирая ржавчину с пальцев.

— Цепь — это не крючок, Джина, — сказал спокойно. — Это работа на несколько дней. Нужно много железа, нужно варить каждое звено. Прямо сейчас я воды вам не добуду.

— Да хоть начни! — не унималась она. — А то пока этот очухается, мы тут все от жажды передохнем!

Я посмотрел на неё, потом на остальных. В глазах — усталость и надежда. Для них всё просто: старое сломалось, потому что мастер был плохой. Новое должно быть хорошим, потому что новый мастер — хороший.

Староста Бартоло, видимо, хотел как лучше — дать Тито шанс, поддержать старого друга заказом, чтобы тот почувствовал себя нужным. А вышло, что этим доверием он только ускорил его падение. Тито, видимо, понял, что не справляется, запил от страха подвести, и в итоге подвёл всех куда страшнее, чем просто сорванным сроком.

— Я поговорю со старостой, но обещать ничего не буду. Тут порядок нужен. Нельзя просто так за чужой заказ браться.

Джина фыркнула, но отступила.

— Поговори, поговори. Только скажи ему, что если к утру воды не будет, мы к его дому с этими вёдрами придём и греметь будем, пока у него голова не лопнет. Мы назначим собрание! Бартоло ещё свое получит! Нового старосту избирать будем!

Я кивнул и отошёл в тень, оставляя их ворчать у колодца.

Эта сломанная цепь была как символ. Старый мир бухты, державшийся на традициях и уважении к сединам, прогнил и лопнул, и теперь они хотели, чтобы я, чужак с Севера, сковал им новый мир, который не ржавеет.

Я огляделся по сторонам, ища глазами знакомую рыжую макушку — Алекса здесь не было. На площади вообще было мало мужчин.

Где же он? Он редко спускается в саму деревню — не любит людских взглядов. Если его нет в хижине, есть только одно место, куда он мог пойти.

Нора, травница, живущяя на отшибе, у которой отлёживался незадачливый самоубийца Тито. Алекс уважал Нору, иногда обменивался с ней травами. Если кто и знал, где пропадает мой лекарь, то это она. А может, он прямо там, помогает ей? Вряд ли, насколько я понял, там ничего серьезного — ногу ушиб, да шею натер.

Ноги повернули в сторону окраины, к дому, увитому плющом. Если Алекс там — значит, ещё не бросил ремесло, а если не бросил ремесло… значит, есть шанс, что он не бросил и меня.

Дом Норы стоял на краю деревни, где улицы теряли очертания и растворялись в зарослях кустарника и дикого винограда. В сгустившихся сумерках хижина, увитая плющом, выглядела как мохнатый зверь, припавший к земле. Из единственного окна, похожего на жёлтый глаз, лился свет лампы.