К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 17

Кажется, и не сказал ничего нового, но совершенно иначе расставил акценты, да и голос его прозвучал излишне твёрдо.

— Именно так, — снова скривившись, как от головной боли, подтвердил Мухин.

Спор будто бы исчерпался, и за столом снова вновь пошли разговоры. Гости просили передать хлебницу, вернулись к обсуждению цен на муку. Напряжение рассеялось, но я понимал, что оно лишь прикрыто теперь тонким, кисейным слоем светской беседы.

Я не спешил вмешиваться и позволил разговору растянуться ещё на несколько минут. За это время слуги успели сменить блюда, аккуратно унося тарелки с остатками жаркого и ставя перед гостями новые, от которых поднимался пар и тонкий запах пряностей. Бокалы вновь наполнились, я сделал глоток и кивнул на чью-то реплику о дорожных работах на тракте.

Когда разговор снова коснулся дел уезда и хозяйственных забот, я потянулся к папке, которую принёс с собой.

Папка легла на скатерть между прибором и бокалом, я раскрыл ее. Внутри лежали два листа одного и того же дела, аккуратно сложенные один на другой. Первый лист был тем самым, который вовсе не должен был пережить сегодняшнюю ночь. На нём стояла печать, однако подписи никакой не было. Второй же лист подпись имел.

— Позвольте, я уточню один момент, господа, — привлек я к себе внимание.

Несколько человек замолчали и, вытянув головы, начали слушать, а те, кто ещё говорил, делали это тише. Звон посуды стал редким и приглушённым.

Голощапов заметил папку первым, и я увидел, как его взгляд задержался на ней на долю секунды, после глава поспешно отвёл глаза, будто не желал показать своего интереса. Он отложил вилку, положив её на край тарелки, будто бы отвлекаясь только на секунду.

— Вы что-то хотели уточнить? — спросил Ефим Александрович.

Мухин не посмотрел на бумаги, однако тоже перестал есть, сложил салфетку и приземлил её на стол рядом с прибором, после перевёл взгляд на меня, не скрывая интереса.

— Мы всегда рады любым уточнениям, — признался он.

— Господа, Алексей Михайлович хотел кое-что уточнить, — пояснил я.

Медленно достав один лист, я положил его перед собой рядом с прибором, не разворачивая к собеседникам.

— Накануне господину ревизору пришла некоторая документация, — продолжил я. — Он как раз запрашивал её из архива, и вышло так, что пришло две бумаги… и у них разные формы заверения. Полагаю, простая путаница, и кто-то из вас, господа…

— Как это — разные формы заверения? — удивился Голощапов вполне искренне, даже не заметив, что перебивает меня.

А вернее, что я дал ему эту возможность.

Глава слегка подался вперёд, желая лучше рассмотреть лежащий передо мной лист.

Я развернул документ и мягким движением пододвинул лист ближе к Голощапову, предлагая взглянуть на него, будто бы между делом. Бумага скользнула по дорогой гладкой скатерти к хозяину дома.

— Вот и господин ревизор устал недоумевать и просил меня уточнить, — заявил я. — Подскажите, как нынче, документ уже готов к подписи или ещё нет?

Голощапов взял лист, ещё не ожидая подвоха.

— Дайте взглянуть…

Взгляд заскользил по тексту, и несколько секунд не происходило ничего, кроме тихого звона приборов где-то на дальнем конце стола — гости там посчитали за лучшее вернуться к своей тарелке, раз ничего особенного не происходит. Однако затем взгляд городского главы замер на оттиске печати, и он прочистил горло, силясь скрыть растерянность и непонимание.

Поведя головой, будто ему тесен стал ворот собственной рубашки, Голощапов снова перевёл взгляд на текст.

— Любопытная бумага, — наконец, выдал он. — Скажите, откуда она у вас?

Конечно, отвечать на это должен был уже не я.

— Документ передан мне в числе прочих бумаг, подлежащих рассмотрению, — сказал ревизор.

Я краем глаза видел гласного Мухина. Его рука, державшая бокал, замерла в воздухе, а взгляд стал неподвижным и слишком внимательным. Если б только он мог теперь же испепелить взором листок, он бы это сделал. На его лице появилось выражение, слишком хорошо узнаваемое по людям из моего времени, когда те понимали, что не по адресу отправленное сообщение уже прочитано и ситуация вышла из-под контроля.

Александр Сергеевич узнал бумагу быстрее главы, и не мудрено. В глазах мелькнул быстрый расчёт, он уже перебирал возможные последствия и искал среди них наименее губительный.

— А… кхм. Печать настоящая, — заверил Голощапов. — Это, признаться, делает ваш вопрос любопытнее.

Он поднял взгляд и посмотрел на ревизора, пытаясь понять, где именно тут ловушка. Я же сложил руки перед собой на скатерти и сидел спокойно. Ревизор молчал, выдерживая ту же линию.

— Разумеется, господин ревизор не имеет вопросов по этому листу, — пояснил я ровно.

Голощапов медленно перевел взгляд на меня, выигрывая несколько лишних мгновений на размышление.

— Странно… — шепнул он, всё ещё держа лист в руках.

Я коснулся пальцами папки, в которой лежал второй лист. Тот, что теперь же мог превратить недоумение в открытый конфликт. Однако я тут же убрал руку. Сейчас этого не требовалось.

Голощапов, всё ещё держа лист перед собой, вдруг поднял взгляд резче, чем прежде. Его взгляд скользнул через стол и остановился на Мухине.

Тот встретил этот взгляд. Лица обоих вмиг лишилось привычной светской маски. Это отчуждение слышно было и в голосе.

— Вы это видели раньше? — сухо спросил Голощапов.

Мухин, все еще державший бокал за тонкую ножку, вынужденно сделал глоток. Он уже все понял. Выпив, поставил бокал на стол. До этой минуты опасность для Александра Сергеевича оставалась величиной призрачной и отвлечённой, частью привычного порядка вещей, в котором ревизия могла спрашивать, требовать ведомости, просматривать книги и отчёты. Все это укладывалось в знакомую логику служебной проверки.

Он бросил быстрый взгляд на ревизора, но спрашивать ничего не стал. Лишь наклонился вперёд, опершись ладонью о край стола, оглядел бумагу и с невозмутимым видом пожал плечами.

— Это, вероятно, черновой вариант, — пояснил он. — Обычная рабочая бумага. Боюсь, что к вам, господин ревизор, она попала по случайности. Мы всегда перепроверяем отчеты и, можно так сказать, помогаем ревизии до того, как она начинается.

Голощапов отложил добытый мной лист на край стола, не убирая при этом руки с бумаги.

— Черновик? — повторил он.

Взгляд мой, должно быть, стал жёстче, потому что гласный Мухин дёрнулся, а щеки его покраснели. Его пальцы, лежавшие на столовом ножике, вдруг сжались так сильно, что костяшки побелели. Он-то понимал, откуда взялся документ… но говорить что-либо вслух означало бы сдать себя с потрохами.

— Такие бумаги, господа, нередко ходят между канцелярией и думой, — пояснил Мухин. — Сначала составляются предварительные версии, затем вносятся поправки, затем уже подаются к окончательному утверждению. Рабочий порядок, можно сказать, обыкновенный.

Мухин, выдав неловкий смешок, так и повисший в воздухе, перевёл взгляд с Голощапова на ревизора и обратно, ожидая, кто из них первым даст реакцию. Александр Сергеевич прекрасно понимал, что за этим столом сидят люди, которые умеют складывать факты в цепочки.

Я решил немного подлить масла в огонь.

— Видимо, это какое-то недоразумение, что черновой вариант попал к нам по запросу, — вставил я. — Но ведь и в таком случае чистовой документ, полагаю, не будет отличаться по содержанию?

Голощапов понял намёк, край листа, который он всё никак не мог отпустить, заскрипел в его пальцах. Конечно, в его голове складывалась простая и опасная цепочка: если такое уже обсуждается за столом, значит, для этого есть основания. Его взгляд метнулся к Мухину, полный подозрения.

Мухин тоже повернул голову к городскому главе, и на мгновение их взгляды встретились над столом, как шпаги, которые уже вынули из ножен, но ещё не скрестили.

Для Александра Сергеевича моя фраза прозвучала как сигнал совсем другого рода. Будто я намекнул, что глава подсуетился, что он, в отличие от самого Мухина, теперь спасал себя заранее, и это предположение, судя по его лицу, оказалось для него почти очевидным.