Лекарь из другого мира (СИ) - Абрамова Маргарита - Страница 11

— Не так быстро. Мне нужно провести диагностику. И где твой главный, с которым я мог бы поговорить?

— Говори со мной.

— Ты не слышишь.

— Все нормально у меня со слухом. Проводи свою диагностику. Отец приедет завтра, — все же ответил брат.

Доктор устало вздохнул, отошел к раковине, принимаясь вымывать руки, а затем вытирать их полотенцем, и возвращаясь ко мне.

— Так. Не боимся. Меня зовут Александр. Мне нужно знать, что произошло, и провести осмотр, чтобы понять возьмусь я за ваше лечение или нет.

Я сжалась, мне не нравилось, что я лежу такая беспомощная.

— Как вас зовут? Давайте приподнимемся, раз чувствуете себя не комфортно лежа, — заметил мое состояние и прежде чем я успела что-то сказать, помог мне занять сидячее положение, подоткнув за спину подушку.

— Джаади.

— Жади? — он слегка склонил голову набок, и на его губах появилась едва заметная, странная улыбка, не насмешливая, а скорее задумчивая, будто он что-то вспомнил.

— Джаади, — поправила его.

— Хорошо, Джаади… Что с вами случилось?

— Упала она, — раздалось от брата.

— Мы сами поговорим. Присядьте на стул, — указал он Торану.

Доктор смотрел прямо на меня, ожидая ответа от меня, а не от брата.

— Ей не должно общаться с мужчинами.

— Она рассказывает историю своей болезни врачу. Это, поверьте, совершенно разные вещи. Он наклонился ко мне чуть ближе, и его глаза снова поймали мой взгляд. — Правда ведь, Джаади? — улыбаясь, мягко спросил он.

Я неуверенно, почти незаметно кивнула под его прямым, обезоруживающим взглядом. Вот зачем так смотреть?!

Он говорил со мной как с равной. Не как с ребёнком, не как с женщиной, а как с человеком, чьи слова имеют значение. Как давно — нет, пожалуй, никогда — никто из мужчин так со мной не говорил. От этого простого обращения, от этого признания моего права на собственный голос, сердце заколотилось странно и тревожно.

— Я… я упала, — начала, заставив себя говорить. Голос дрожал. — Сорвалась с уступа и ударилась спиной и ногами о камень. Я старалась не смотреть ему в глаза. Они были слишком затягивающими. Я выбрала для взгляда его подбородок, наблюдая, как шевелятся его губы. Это было безопаснее. И только сейчас заметила, что платок давно соскользнул с волос и остался на подушке.

— Так, — кивнул он, — Обездвиженность наступила сразу? В тот же момент?

— Нет, — снова вклинился Торан, не выдержав, — Я её настиг ещё ходящую…

Александр снова недовольно вздохнул на слова брата. Он поднял руку, призывая меня жестом не обращать на него внимания и продолжить самой.

— Была сильная боль, но я смогла встать и продолжила путь.

— Сколько по времени прошло от момента удара до того, как ноги окончательно отказали?

— Примерно час… Может, чуть больше… У меня не было с собой часов, чтобы точно знать.

— Чувствительность пропадала постепенно? Онемение? Боль усиливалась или затихала?

Я задумалась, пытаясь прислушаться к памяти того ужасного часа.

— Боль была… ровной. Сильной и постоянной. Когда Торан меня догнал, то ноги отказали.

Целитель внимательно слушал, и по мере моего рассказа его лицо становилось всё более сосредоточенным. Когда я закончила, он поджал губы. Похоже, ему что-то не понравилось в моем ответе.

— Хорошо. Теперь мне нужно вас осмотреть. Приподнимите платье.

ДЖААДИ

— Хорошо. Спасибо за подробности. Теперь, чтобы понять точнее, мне нужно вас осмотреть, — произнёс Александр, вставая и подходя к столу с инструментами. Он достал оттуда небольшой молоточек с резиновым наконечником и какой-то острый предмет с иглой. — Приподнимите, пожалуйста, подол платья до колен. Мне нужно оценить состояние мышц, кожную чувствительность и рефлексы.

Что?!

Вот так при нем и при брате оголить ноги?! Я уставилась на него испуганным взглядом. Врач-мужчина у нас осматривал женщин только в присутствии старших женщин рода.

— Эй, целитель, — вскочил со стула Торан, — Руки от нее свои убрал и лечи так!

Александр не отпрянул. Он медленно положил инструменты обратно на стол и поднял голову. Его лицо было абсолютно спокойным.

— Думаю, вам, добрейший брат, стоит успокоиться, — произнёс он тихо, — Криками и угрозами вы лишь мешаете мне работать.

Торан прищурился, бросил взгляд на руки доктора и шагнул к нему ближе, нависая скалой.

— Хорошо, я скажу иначе. Выйдите за дверь. И дайте мне спокойно делать мою работу. Вам же в итоге нужен результат, а не соблюдение ваших… предрассудков, которые сейчас ей только вредят.

— Я не оставлю её наедине с чужим мужчиной!

Тут Александр сделал неожиданное. Он не стал спорить дальше. Он просто отступил на шаг, разорвав конфронтацию, и его лицо стало абсолютно бесстрастным. Он указал рукой на дверь, а потом — на меня.

— Тогда забирай её, — устало, но без колебаний сказал доктор. — И увози откуда привез. К нурджану, к другому знахарю, обратно домой — куда угодно. Я не могу и не буду лечить пациента, если мне не дают возможности сделать это правильно. Он повернулся к столу, демонстративно убирая инструменты. — Ваши обычаи для вас святы. Моя профессия и её методы — для меня. Без полного доступа и соблюдения протокола — никакого лечения. Решайте.

И в его отказе была такая уверенность, что стало ясно — брату не удастся ни запугать его, ни заставить. Выбор был простой: либо они подчиняются ему, либо мы уезжаем с ничем.

Я метнула взгляд на брата. Его лицо было искажено внутренней борьбой между яростью, долгом и холодным осознанием провала миссии.

— Только мужу дозволено, иначе не сносить головы, — буркнул брат, но отступая на шаг.

— Как с вами тяжело, — проговорил доктор.

Он задвинул высокую деревянную ширму с холщовыми вставками, отрезая маленький мирок кровати от остальной комнаты, где остался Торан. Я слышала его тяжёлое дыхание за перегородкой. Брат не мог ни уйти, ни смотреть.

Это крошечное отделение создало странное ощущение уединения и ещё большей уязвимости.

— Ну что, Джаади, — голос доктора стал тише, интимнее в этом замкнутом пространстве. Он сел на табурет рядом. — Показывай свои ножки, за которые мне, если верить твоему брату, теперь положено либо голову отрубить, либо сразу жениться? — В его голосе прозвучала та же сухая усмешка, но теперь в ней было меньше насмешки и больше… усталого понимания абсурдности ситуации.

— Мы не выходим замуж за чужаков, — не решаясь двинуться, прошептала, глядя на свои руки.

— Столько правил. Но здесь, за этой ширмой, на время осмотра — только мои. Договорились? Моё правило первое: не бойся. Второе: говори, если больно. Третье: дыши ровно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сердце всё так же бешено колотилось. Я собрала всю свою волю и, чувствуя, как дрожат пальцы, медленно, предательски неловко, подобрала подол платья.

— Хорошо, — сказал он мягко, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моим ногам.

Потом я почувствовала прикосновение. Сначала это были просто его пальцы, тёплые и сухие, аккуратно ощупывающие кожу вокруг колена, проверяя отёки. Его прикосновения были нежными, почти что деликатными, но невероятно уверенными. В них не было ни лишней жалости, ни нерешительности. Каждое движение имело цель. Я закусила нижнюю губу, чтобы не дёрнуться, чтобы не издать ни звука. Мои глаза были прикованы к его рукам.

— Чувствуешь это? — спросил он, слегка нажимая в разных местах.

— Да… — выдохнула я, хотя ощущение было приглушённым.

— А здесь?

Я снова кивнула. Он перемещался ниже, к голени. Его пальцы скользили по коже, и каждый раз, когда он переходил на новый участок, я ловила его взгляд. Он смотрел не на мои ноги, а на моё лицо, внимательно наблюдая за малейшей реакцией. Этот двойной контакт — физический и зрительный — был невыносимо интенсивным. Я чувствовала себя полностью обнажённой, прочитанной, как открытая книга на чужом языке.