Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2 - Катрин Селина - Страница 9

Семь недель. Почти пятьдесят дней. Тысяча сто семьдесят шесть часов.А за решёткой – вечность.

За всё это время я не видела своего отражения ни разу, разве что в алюминиевом боку чашки, в которых здесь выдавали бурду под названием «чай». Разумеется, я пила исключительно воду, мне не нужно обезвоживание. О том, что покажет ближайшая проверка крови, я старалась не думать.

Организм истощался. В той пище, что выдавали, не было почти ничего полезного: ни витаминов, ни полноценных аминокислот, ни даже простейших омега-комплексов. Всё самое дешёвое, синтетическое, переработанное. Казённый рацион мог поддержать жизнь, но не здоровье.

Я старалась сохранять форму как могла: утром – зарядка, вечером – растяжка, днём – обязательная разминка рук и пальцев, не хотелось бы потерять навыки хирурга, а в течение дня – круги по камере, чтобы сделать хотя бы половину дневной нормы шагов. Ну и воды просила как можно больше.

Впрочем, состояние организма – последнее, что меня волновало. Металлические прутья камеры скребли по нервам так же, как когда-то скребли ложкой по обожжённой кастрюле в больничных кухнях. Нора и Лирэ, которые раньше хотя бы язвили, теперь молчали. Впервые в жизни я готова была признать, что тишина, оказывается, может быть заразной.

Охранник каждый раз захлопывал дверь с одинаковым выражением лица – пустым и утомлённым. Я подсмотрела его имя на бейджике – Рехтар Зуон. Рехтар тоже вёл отсчёт своих дней до конца вахты, ему, в отличие от меня, оставалась всего лишь одна неделя – и он отправится домой с зарплатой.

Я пересчитала шаги от койки до унитаза. От стены до стены. От того, кем я была, – до той, кем стала. Больше всего в сложившейся ситуации пугала неизвестность. Что сейчас происходит с моим делом? Какой срок мне грозит за убийство Хавьера? Тогда, когда решилась на это, я думала только о Лее и том, что он, скорее всего, поместит её в «зоопарк», а потому не взяла в расчёт последствия… Взрыв, который развернулся перед моими глазами и поглотил Лею на руках Кассиана, всё вытолкнул из головы. И вот расплата.

Дадут мне всё-таки хотя бы номинального адвоката или всё пройдёт по тур-рински спустя рукава? Как сейчас себя чувствует Лея? И забрал ли Кассиан её на Цварг? Впрочем… было бы глупо предполагать обратное. Если уж решился на игру в «инспектора», чтобы узнать меня поближе, то очевидно, что он забрал дочь к себе.

На меня медленно опускалась глухая вязкая тоска – как серое покрывало, под которым невозможно дышать. Почти полное отчаяние, ползучее, липкое, как плесень на забытых мыслях. Но каждое утро, задолго до общего сигнала подъёма, я поднималась. Не из желания – из упорства. Из инстинкта. Из памяти об Эстери Фокс. А когда Эстери Фокс становилась слабой, на её место заступала Кровавая Тери. Она и выручала. Приседания, выпады, пресс – не для формы, не для силы. Для разума. Для того чтобы не раскиснуть, не раствориться, не исчезнуть в этой пустоте. Злость на Монфлёра и движение оставались единственной возможностью не позволить себе сломаться.

Именно в таком настроении после утренней разминки и общественного душа я отправилась на завтрак. Переодеться не успела: возилась с молнией на старом бельевом комбинезоне, когда охранник уже крикнул «выстраиваемся парами». Остальных женщин из моей камеры повели по центральному коридору в столовую. Я ожидала, что меня не выпустят из-за опоздания, но Рехтар махнул рукой:

– Догоняй, 171-Ф.

Пришлось догонять.

Коридоры изолятора были узкими, тускло освещёнными, с потёками на стенах и изломами потолочных ламп. Но всё равно – это было лучше, чем камера. Пространство, хоть какое-то движение. Я шла быстро, но не срывалась на бег.

Столовая располагалась в длинном зале, без окон, зато с прозрачной перегородкой из армированной пентапластмассы. Через неё можно было наблюдать, как по ту сторону завтракают заключённые-мужчины. Единственное допустимое развлечение – и то по расписанию.

Когда я вошла, почти все уже получили подносы с едой. Пищевой автомат выглядел так, будто ему лет сто, но из него исходил вкусный аромат. Впервые за все семь недель это было нечто иное, отличное от серого желе или комка углеводов под названием «основная масса». Пахло… яблоками? Или фруктовым салатом? Или, может, просто приправой? Неважно. Это был аромат настоящей еды!

Я подошла к раздатчику, поднесла магнитный браслет. Машина щёлкнула, выдала поднос с какой-то бурдой и салатницей, в которой лежало тёртое «нечто». Я принюхалась. Нет, это определённо яблоки, морковь и изюм! Ничего себе!

Сокамерницы уже сидели за тяжёлым антивандальным столом, на котором даже ложки были приварены цепями. Я краем глаза заметила, как Нора строит глазки заключённому через прозрачную стену, а вот пиксиянка Лирэ зачерпнула протёртую массу одной из шести рук и сунула в рот не глядя.

И тут же резко закашлялась, выронив ложку. У неё задрожали плечи, сразу две руки машинально схватились за горло, словно хотели содрать с него невидимый ошейник, остальные четыре вцепились в стол. Кто-то зашептался, явно не поняв, что происходит, но я точно знала этот взгляд – паника в глазах пациента, рот открыт, вдох невозможен.

– Лирэ! – Я рванула через зал.

В этот момент я больше не была заключённой. Я была хирургом. Единственным доком в шварховой столовой изолятора.

Пиксиянка уже начала синеть. Её худое тело выгнулось, руки задёргались, как у куклы с порванными нитями. Наконец сокамерницы и другие женщины тоже заметили, что с Лирэ не всё в порядке.

– Кто-нибудь, вызовите дока! – громко закричала Нора. – Она задыхается, мать вашу!

– Как задыхается? – Охранник растерянно уставился на женщину как сломанный автомат.

– А вот так, дебил в погонах! – рявкнула Нора в ответ. – Или ты хочешь, чтоб она тут сдохла у тебя на глазах?!

Я уже схватила Лирэ за плечи, помогая ей опуститься на спину на лавку. До Рехтара наконец дошло, и он начал что-то судорожно набирать на наручном браслете.

– Не понимаю, как… что случилось-то? – бормотал побелевший охранник.

Краем глаза я заметила, как несколько других охранников жестами приказали своим подопечным сидеть и не двигаться. Очевидно, они подозревали в поведении Лирэ какую-то хитрую игру и действовали по внутренней инструкции. Вот только у пиксиянки действительно был анафилактический шок.

– Это аллергия! – крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.

Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник – серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе – признаки гипоксии мозга.

– Дайте мне нож!

– Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! – воскликнул Рехтар.

– На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!

Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.

– Я уже вызвал дока. Он скоро будет. – Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие темные волосы.

– Нож!

– Не положено!

– У неё асфиксия, – сказала я, глядя в глаза Рехтару. – Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна – как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.

Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась – скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинает холодеть грудь Лирэ.