Чужие дети - Коваль Лина - Страница 12

– Что? Больше не любишь, Аннушка?

Пугливо киваю.

А затем непримиримо качаю головой.

Снова киваю, но уже не так уверенно.

– Отлюбила… Мне тридцать лет, Алан. Тридцать лет. Я и Большому-то теперь не нужна, зачем мне твоя Вена?.. Я никому не нужна. Ни детям, ни тебе, ни Царской России, которой скоро не будет…

– Брось эти капризы, и едем. Ну хочешь… хочешь? Возьми детей с собой!..

– Уезжай один. Насовсем, – отрезаю. – И никогда не возвращайся!

По сценарию я ни в коем случае, не должна разрыдаться.

Анна Шувалова была глыбой. Мощью. Настоящей сильной женщиной, справившейся со всеми невзгодами. Со смертью своих детей… Но это по сценарию будет дальше.

Катерина Шувалова-Бельская не такая, потому что я так честно проживаю этот отрывок, что чувствую, как по правой щеке скатывается одинокая слеза, оставляющая за собой ровную дорожку.

– Никогда? – голос Глафиры-Алана тоже предательски дрожит.

Выпрямляю спину так, как это возможно и задираю подбородок. Даже улыбаюсь. Сквозь слезы.

– Ни-ког-да, – отрезаю, стаскивая кольцо-реквизит с пальца. – Будь счастлив, Алан Маккоби, и… забудь. Дальше мы сами…

Щелчок хлопушки.

В лицо ударяет жар.

– Стоп. Снято, – слышу откуда-то издалека.

– Было!..

В студии звенящая тишина, только оператор, нахмурившись, переставляет оборудование. Все остальные безмолвно смотрят на меня.

– Спасибо, – шепчу и, подхватив сумку, направляюсь к выходу.

Не знаю, что меня так берет: эмоциональный отрывок из сценария, тяжелая судьба бабушки Ани или в целом нервозность последних дней, но пока Андрей везет меня обратно в Шувалово, я позволяю себя расплакаться.

Впервые за неделю, проведенную в Москве.

Именно сегодня как никогда чувствую свое одиночество. У меня есть дочь, какой-то шанс на большую, знаковую роль – и больше ни-че-го.

А нет… Есть еще кое-что, о чем мне страшно даже подумать, потому что такого не было никогда: я не хочу возвращаться в Шувалово. Искренне желаю жить с дочкой отдельно от подковерных игр и от лишних, внимательных взглядов.

Я люблю свою семью. Отца, маму, старших братьев и сестер. Каждого в отдельности люблю, но… когда они вместе – ненавижу.

– По-моему, вам звонят, Екатерина Антоновна, – зовет Андрей, и я выныриваю из тяжелых мыслей.

– Да, – отвечаю на звонок с незнакомого номера.

– Катя…

– Да, Глаш, – узнаю ассистентку.

– Катя, послушай. Он ждет тебя. В офисе… Сейчас. Съезди, поговори, я тебя прошу. Пробы блестящие. Я ведь знаю, что он просил эту роль под тебя сделать, я все про него знаю. И про вас… Ну как уж получилось… Звезда моя. Вы оба сильные. Вы оба любите кино. Вы… как-то справитесь.

– Я поеду, – соглашаюсь, утирая слезы и облизывая пересохшие губы. – Я поеду и поговорю с ним. Андрей, отвези меня на Якиманку. Пожалуйста.

Водитель отстраненно кивает, перестраивает автомобиль в нужный ряд.

– Поговорите, Катя. Сложно будет, у него ведь семья… – Глаша затихает. – А у вас была семья. Но ты поговори… Сложно будет…

– Сложностей я не боюсь, Глаша. И его семья меня не интересует. Мне просто нравится это кино, – быстро говорю, вытирая влажную ладонь о брюки. – Понимаешь?

– Понимаю. Тогда все получится, – смеется она, и я чувствую долгожданное облегчение. – Все получится!..

Ни о чем не думать, чтобы ненароком не испортить.

Эту установку я даю себе, пока по московским дорожным пробкам добираюсь до офиса кинокомпании «ФильмМедиа», которую по приезде из Европы организовали Адам и несколько его друзей. В то время они снимали много разной рекламы: коммерческой и социальной. Новой рекламы, качественной – такой в Москве еще никто не делал, поэтому услуги Варшавского стоили дорого и работал он далеко не со всеми. Для него всегда была важна репутация. Он выстраивал ее по кирпичикам, заводил знакомства и планомерно развивал свою популярность.

А потом, после ужасной аварии, произошедшей в первую годовщину нашей свадьбы, Адам все потерял. Деньги, репутацию, не запятнанное скандалами имя, уверенность в себе – все.

За один вечер.

Это было горько и несправедливо, но так случилось.

Я, несмотря на тяжелый послеродовой период, помогала мужу справиться с непростым этапом, а он… как оказалось, в это самое время все больше сближался с Ириной.

Такое предательство сложно принять и простить, но сейчас, оказавшись в модном офисном пространстве, я не могу избавиться от ощущения, что искренне восхищаюсь Варшавским и его умением восставать из пепла. Ненавижу его, пожалуй, самую малость боюсь, но… восхищаюсь.

По пути в приемную руководства сталкиваюсь с высоким, грузным мужчиной, который действительно пугает.

– Извините, – бросает он, одаривая меня тяжелым, мертвым взглядом.

– Ничего страшного… – делаю шаг в сторону.

Успеваю заметить длинную бороду, злые, глубоко посаженные глаза, и оборачиваюсь. Грубая просторная ряса развевается от широких, стремительных шагов, а в руке у попа черный кожаный дипломат. Улавливаю стойкий аромат воска со смесью ладана и сжимаю ремешок сумки на плече. Внутри моментально вырастает невыразимая тревога, хотя эти ноты я четко ассоциирую с выходами нашей семьи на воскресную службу в храм.

Дверь в кабинет оказывается приоткрытой. Ни секретаря, ни ассистента нет.

– Можно?.. – выпрямив спину, вежливо стучусь.

– Да, – грубовато отвечает Варшавский, а, увидев меня, откидывается на спинку кресла. Как-то враз смягчается и расслабляется. – Привет. Проходи, Катя. Садись.

Кивнув, упругой походкой иду к свободному стулу. Землистый, неожиданно неприятный запах ладана поглощает сладковато-дымный – загадочного ветивера.

Взгляд Адама многозначительный и чуть агрессивный, но на губах повисает дежурная улыбка.

– Глафира сказала, я могу приехать. – Ставлю сумку на стол.

– Да, конечно, – бывший муж разводит руками. – Я даже рад, что партнеры организовали пробы. Теперь ни у кого не останется сомнений – никто не сыграет Анну так, как это сделаешь ты. Абсолютно твоя органика. Я называю это «сильная женственность». Таких актрис у нас немного…

– Благодарю, – стараюсь держаться холодно, хотя признаюсь: восхищение в его голосе льстит. – Наверное… мы должны как-то поговорить?..

– Да, было бы неплохо, – от легкой агрессии на лице Адама не остается и следа. – Но сначала мы подпишем контракт, Катя.

Взяв увесистую папку, он склоняется над столом. Я забираю ее, не глядя и не касаясь его руки.

– Контракт? Уже?.. – взволнованно переспрашиваю. – Но зачем там быстро, Адам?

– Вряд ли в разговоре мы найдем такие точки опоры, что будем готовы подписать его после.

– Ты прав, – соглашаюсь и листаю документ. Зависаю где-то на пятой странице. Подняв на бывшего мужа растерянный взгляд, рассматриваю невозмутимое гладковыбритое лицо. Варшавский выглядит уставшим, при этом, как всегда, собранным, а серо-голубой цвет тонкого вязаного свитера удивительно идет к светлым волосам и совпадает с оттенком контролирующих меня глаз. – Только… как же мы будем работать? Если… вот так все… у нас…

– Мы оба профессионалы, Катя, – Адам сцепляет руки на столе. – Предлагаю отталкиваться от этого.

– Согласна. Мы профессионалы, – отвечаю, снова опуская взгляд и щурясь от плавающих перед глазами строчек. – Только мне нужно изучить все это…

– Я об этом позаботился. На каждой странице – виза твоего агента. Ты ведь, кажется, ему доверяешь?

Только сейчас замечаю подпись Сташевского в правом нижнем углу.

– Жора уже изучил этот контракт? – удивляюсь.

Ловлю себя на мысли, что мне даже не хочется скандалить по поводу безоговорочной уверенности Варшавского в моем участии в проекте. Это магия какая-то. Будто бы все было предопределено кем-то свыше. Возможно, сама Анна Шувалова таким образом дает мне свое благословение. По крайней мере, я в это искренне верю.