Чужие дети - Коваль Лина - Страница 13

Мы, актеры, вообще жутко суеверные. Такие знаки воспринимаем слишком буквально.

– Я все же ему позвоню?.. – недоверчиво спрашиваю, открывая сумку.

– Конечно, как удобно. – Адам следит за каждым моим движением: внимательно, но вполне цивилизованно.

Длинные загорелые пальцы ритмично постукивают по столу.

– Алло, Жора. Привет, – поглаживая гладкую бумагу, тепло здороваюсь с другом.

Мягко улыбаюсь.

– Подписывай, Катенок, – Сташевский отвечает так быстро, будто только и ждал, когда я позвоню. – Там все более чем в порядке. Гонорар видела?..

– Нет, – еще раз пытаюсь сфокусироваться на черном шрифте.

Ничего не выходит.

– Пятьсот тысяч за смену, – многозначительно растягивает. – Ты теперь не Катенок, ты Львица моя, – весело намекает на свой жирный процент.

– Эм… – с опаской поглядываю на режиссера и продюсера в одном лице и не знаю, что сказать. – Хорошо. Пока…

Кладу телефон на стол и тянусь за ручкой.

– Очень щедро, Адам. Спасибо тебе, конечно, но я столько не сто́ю, – замечаю тихо.

Открыв последнюю страницу документа, решительно ставлю подпись.

Адам предусмотрительно молчит. Он несколько раз пытался отправлять мне деньги для дочери, но всегда получал их обратно. Всю сумму до копейки. Пришлось даже ограничить свой банковский счет для всех неопознанных входящих поступлений.

– Поздравляю, Катя.

– Все. – Закрываю папку и с ужасом обнаруживаю, что экран мобильного вспыхивает очередным оповещением из какого-то приложения.

Адам тоже это замечает и рассматривает фотографию дочери на заставке. В тот день мы гуляли в Бресте, ели мороженое. Лия измазалась, мне показалось это забавным. Я сделала снимок на память.

Перевернув телефон, смущаюсь.

– Расскажи немного, кто еще утвержден? – деловым голосом спрашиваю.

Взгляд Адама становится неподъемным, но он держит себя в руках.

– Твоя родственница.

– Евангелина? – удивляюсь, но реагирую вполне равнодушно. – Дай угадаю. На роль Аглаи?..

– Верно. Дань уважения Александрову.

– Я так и поняла, – киваю. – А кто еще… Про Захарова помню, – чувствую неловкость.

Адам почесывает подбородок и словно пытается сконцентрироваться.

– Кто еще? Топоржевский, Соломина, Кулаков…

– О… Соломина?.. Неужели она вернулась из Индии? – иронично закатываю глаза. – Даже не верится.

– Да. Шура сильно похудела, разговаривает теперь гораздо тише, но харизму свою не растеряла.

– Это было бы очень сложно сделать, – смеюсь. – Помнишь, как мы с ней в Сочи…

– Помню, – обрывает Адам напрягаясь.

Я замолкаю и пораженно качаю головой. Так естественно обсуждать коллег мы могли только во время нашего брака. У нас удивительно схожие взгляды на людей и вообще… на этот мир.

– А кто сыграет роль дедушки? – вновь занимаю некомфортную паузу вопросом.

Адам хмурится, но отвечает:

– Хотел позвать Афанасьева, но у него параллельный проект до ноября.

– Я могу поговорить с Генри… – предлагаю. – Если хочешь… Мне кажется, он бы идеально подошел.

– Я не против, но вряд ли твой брат согласится.

– Я же согласилась…

– Ты – другое дело, Катя, – произносит Адам вкрадчивым, обманчиво мягким голосом, и я сбрасываю с себя всю легкость, которую вдруг ошибочно почувствовала.

Мы долго друг на друга смотрим.

Я думаю, что это вообще весьма печально и крайне несправедливо: расставаться. Нити наших судеб сначала сплели, а потом одну безжалостно вырвали наживую.

И почему до брака я никогда не чувствовала себя одинокой, а после… будто разучилась сама дышать?

– Поговорим? – давит бывший муж.

Я лишь пожимаю плечами.

Как профессионал снимаю с него маску хорошего, талантливого режиссера. Остается только мужчина. Мой бывший мужчина, с которым у нас непростые отношения, в том числе судебные, поэтому внутренне подбираю остатки своего достоинства.

– Я хочу видеть свою дочь, Катерина, – произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.

На безымянном пальце левой руки красуется гладкое обручальное кольцо. Не то что раньше. Новое…

– Не думаю, что это хорошая идея, – отвечаю без раздумий и гордо. – Вам не сто́ит начинать общение.

Мы обмениваемся колючими взглядами.

– Жаль, что ты не хочешь по-хорошему. Я – отец Лии. И навсегда останусь тем, кто услышал ее первый крик и перерезал пуповину.

– Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей, – завершаю бессмысленный разговор поднимаясь. – Мою дочь ты не увидишь. Все. Точка!..

– Сядь, – Адам резко подается вперед.

– Не вздумай мне указывать, – выставляю перед собой руку, но возвращаюсь на место.

Дышу через раз.

– Катя… – качает он головой и отворачивается. Долго смотрит в окно и снова на меня. – Ты хоть понимаешь, какой вред причиняешь Лие? Я знаю, что это такое не из книг и не из фильмов: как расти без отца. Каково это – каждый раз видеть одноклассника с папой и отводить глаза, делать вид, что все в порядке. Катя, Катерина, зачем ты так поступаешь?..

– У Лии нет отца, – стою́ на своем до последнего. – Ни по документам… никак.

Мы впервые касаемся этой скользкой темы, за которой сокрыто мое огромное чувство вины. Единственное, в чем я чувствую себя виноватой.

Варшавский будто бы считывает эту эмоцию и смотрит на меня разочарованно.

– То, что твой отец, воспользовавшись моей свежей судимостью после аварии и ложными доносами от своих прихлебателей, каким-то образом воздействовал на суд и ограничил меня в правах, еще ничего не значит. Твои юристы должны были сказать тебе: права родителя можно восстановить. Это трудно и муторно. И я работаю над этим, но вы со своей стороны все не угомонитесь.

Я… господи, как мне стыдно.

После скорого развода Адам постоянно надоедал просьбами встретиться с Лией, а мне было так невыносимо его видеть. До состояния оцепенения и до нежелания жить. Я попросила отца помочь, он помог: как посчитал нужным.

О морали этого поступка я не задумывалась.

В измене тоже нет морали.

Мы оба аморальны. Оба ошибались. И что теперь?

– Я хочу видеть свою дочь, – еще раз просит Адам.

– Нет.

Мотаю головой и хватаю сумку. Хочется поскорее выйти на свежий воздух.

Зачем я подписала этот контракт?

Это будет сущий ад.

– Ты хоть раз думала, что я тоже могу играть не по правилам? К примеру, пожаловаться в опеку, устроить тебе проверки.

– Ты так не поступишь.

– Правильно. Потому что я порядочный человек.

– Обсуди это со своей женой за ужином, – вскакиваю с места. – А лучше вспомни, как ты встречался с ней, пока я кормила грудью мою дочь и не спала ночами. Порядочный человек.

Варшавский поднимается и давит на меня таким мрачным взглядом, что я даже пугаюсь. Его широкие, густые брови сведены, челюсти плотно сжаты, плечи напряжены.

– На этом все, – поднимаю руку. – Я сыта по горло!..

– Мы не договорились, – останавливает.

– Мы не договоримся, Адам.

– Катя!..

– Пока.

Ноги не слушаются, но я разворачиваюсь и бегу, сметая все на своем пути. Забываю о лифте, едва не поскальзываюсь на гладкой плитке в фойе и выскакиваю на улицу. Пока еду с Андреем в Шувалово, пытаюсь восстановить внутреннее равновесие, а в саду встречаюсь с Анютой. Она возвращается с очередной пробежки.

– О, привет. Поздравляю, сестра!.. – изумленно говорит и осматривает меня с ног до головы. – Ты какая-то возбужденная. Рада, что все получилось?

– Вы что… уже все в курсе?

– Жора рассказал Генри, Генри – мне. Я никому не растрепала, не переживай.

– Спасибо. Отца надо… как-то подготовить.

– Катя, – голос Ани вдруг становится серьезным. Она хватает меня за руку и крепко держит. – Я правильно понимаю, что… ты решила ему отомстить?

– Я… Почему?.. – вспыхиваю.

– Это ведь идеально. Варшавский все деньги в этот фильм вложил. Ты можешь угробить его кинокомпанию, отказавшись ближе к концу съемочного процесса. Он сгниет со своими долгами. С изменщиками только так и поступают, Пух. Ты ведь это и задумала? Скажи!..