Чужие дети - Коваль Лина - Страница 11

– Извините, – шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.

Молча.

Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.

Он… почувствовал?

То, что происходило со мной в зале? Почувствовал?

– Пойдем, Катя.

Адам не спрашивает и не приказывает.

Просто говорит спокойным, размеренным тоном, и я, забыв о его спутнице и об Игнате, доверчиво вкладываю пальцы в теплую ладонь, а затем задорно сбегаю по лестницам сочинского «Зимнего театра», покрытым красными коврами.

На Приморской набережной многолюдно, но мне это не мешает.

Я просто шагаю рядом…

– Куда мы идем? – преодолев большое расстояние, останавливаюсь. Взбудораженные своеволием гормоны сходят на нет, появляются жгучие сомнения.

Адам поворачивается и пристально смотрит в глаза.

– Просто… идем.

– Мм… Мы ведь даже не знакомы.

– Адам, – представляется и крепко сжимает мою руку. – Варшавский.

– Но… этого мало для знакомства, – вяло возражаю.

– Спрашивай, – отвечает с полной серьезностью.

Я вдруг смущаюсь.

– Кто эта девушка?..

– Моя хорошая знакомая.

Киваю. Этого пока достаточно.

– Почему… почему сейчас? Несколько дней назад вы… ты просто ушел, – обвиняю.

– Не хотел усложнять тебе жизнь, Катя.

– А сейчас?.. Хочешь?

– А сейчас придется. Понравилась. Сильно понравилась.

Я… еле заметно улыбаюсь, а губы Адама остаются неподвижными. Делаю вывод: его чувства ему не нравятся. Но он ведь здесь?

– Еще вопросы? – приподнимает густые светлые брови и придвигается.

– Твой любимый фильм? – спрашиваю и ежусь то ли от холода, то ли от собственной смелости.

– «Земляничная поляна» Бергмана, – отвечает он ни на секунду не задумываясь и сокращает расстояние между нами. – Это все?..

– Не знаю, – боюсь на него посмотреть и вздрагиваю, испугавшись собаки, пробегающей рядом.

– Если ты боишься собак, с этим можно работать. Нужен хороший психолог.

– Я не боюсь.

– У моего младшего брата такая фобия, но сейчас уже полегче… Эм… Катя, ты очень красивая, – совершенно неожиданно меняет тему.

– Не совсем, – отвечаю честно.

Без кривляний, как перед Игнатом.

Адам протягивает руку и одним движением снимает заколку с волос, а затем проезжается кончиками пальцев вдоль позвоночника. Преднамеренно – об этом говорит то, что руку он не убирает.

– Красивая Катя, – еще раз подтверждает. – Но не картонной красотой, как у многих там, – небрежно кивает в сторону театра. – У тебя кинематографическая внешность. Каждый взмах ресниц, каждое касание ветром твоих мягких волос, каждый тяжелый вздох, который ты стараешься подавить от очаровательного смущения – все это хочется разглядывать.

Сердце так волнуется, что вот-вот выпорхнет из груди, но я окончательно смелею и поднимаю на Адама Варшавского глаза, а он склоняется и, придерживая мой подбородок, с мужским напором целует. Мир с сотнями людей вокруг уплывает, остается только шум моря.

«Просто я никогда и никого не любила», – понимаю в эту самую секунду.

Ровно до сегодняшнего дня…

До этого самого поцелуя.

Настоящее время

Почти за сутки я успеваю пережить сразу несколько состояний: от злости и ненависти до полного, неизбежного принятия. У меня ведь был шанс сразу согласиться? Я решила поиграть с Варшавским, но не учла одного: он не любит, когда его водят за нос.

Что-что, а расставлять личные границы и приоритеты, Адам умеет.

Вот и сейчас щелкнул меня по носу и хочет экзекуции. Надеюсь, это хотя бы не будет похоже на публичную порку?

И оказываюсь полностью права…

В очередной раз оставив Лию на попечение Инги Матвеевны, одеваюсь в черное: вязанную из тонкой пряжи водолазку и расклешенные от колена брюки. Подчеркиваю талию кожаным ремнем – самой дорогой деталью в моем образе, и долго выбираю лодочки на низком каблуке к коричневой сумке.

Макияж и прическу не делаю – на кастинг не принято.

В павильоне «Останкино» слишком много людей, чтобы рассчитывать на быстрые пробы. Я наравне со всеми вдумчиво заполняю анкету и позволяю себя сфотографировать. Страшно нервничаю. На противные шепотки за спиной никак не реагирую, а вот с коллегами, с которыми знакома лично, здороваюсь.

– Катерина Антоновна, – подзывает к себе Глафира – верная ассистентка Варшавского. Ей около пятидесяти, и во времена нашего брака у нас были прекрасные отношения.

Направляюсь к высокой, тучной женщине.

– Привет, Катя, – она поправляет толстую роговую оправу.

– Привет, Глаш, – я улыбаюсь. Рядом с ней меня не покидает ощущение, что я дома. Такая она теплая и уютная. Бывает резкой, но всегда справедливая.

И Варшавского на место поставить может, хоть и любит его как сына.

– Выглядишь – отпад. И кстати, Адам распорядился отсмотреть тебя без очереди, – заговорщицки подмигивает. – Он, вообще, до последнего не хотел устраивать этот кастинг. Сопродюсеры настояли. Съемки скоро начнутся, а у нас главная роль не закрыта…

– Я все понимаю.

Правда, понимаю.

Сама виновата.

– Пойдем, я отведу тебя к гримерам, Катя. Сам он, конечно, не появится. Сказал, что онлайн подключится.

Я упрямо остаюсь стоять на месте.

– Я бы хотела пройти пробы согласно очереди, – оглядываюсь на актрис.

Здесь около двадцати человек. По списку я тринадцатая.

– Брось. Они так и так будут болтать про тебя, – машет рукой Глафира.

– И пусть, – беспечно соглашаюсь. – Хочу вникнуть в этот текст, – сжимаю выданную бумагу. – Давно не работала… По-настоящему.

– Понимаю. Тогда я позову. Готовься, Катя.

– Спасибо, – возвращаюсь ко всем.

Час за часом читаю строки, пропуская их через себя. Меняю интонации, как чувствую, пытаюсь избавиться от фальши. Подхватив сумку, иду в туалет, и пару раз прогоняю эмоциональный монолог у зеркала, а потом меня уже вызывают для подготовки.

Здесь тоже все наши знакомые.

Мои волосы укладывают в низкий пучок и закрепляют шпильками с белыми цветами, а на лицо наносят плотный слой грима.

Перед камерой я оказываюсь уже готовая ко всему.

– Шувалова-Бельская Екатерина Антоновна. Двадцать шесть лет. Москва. Начали!

Чувствую, как дрожит мой подбородок перед тем, как я его поднимаю. Резко и с силой. Втягиваю живот.

– Ты… ты хочешь, чтобы я сейчас уехала с тобой? – заправив волосы за ухо, спрашиваю у объектива камеры.

– Да, хочу. Уедем, Аня, – говорит низким голосом Глафира. – Бродвей, Ла Скала, Вена – я устрою тебя в любой театр. Любая балетная труппа. Обещаю.

Нервно улыбаюсь. Бросаю взгляд на помощницу, которая следит за временем. Снова на камеру, за которой, скорее всего, сам Варшавский.

– А ты знаешь, что у Маркуши эпилепсия?.. – интересуюсь тихо.

– С ним останется нянюшка. И Аглая. Твоя сестра любит детей как родных, – снова голос Алана Маккоби, мужа Анны Шуваловой, за кадром.

– А ты? Любишь?.. – усмехаюсь.

– Наших детей? Ну… конечно, я их люблю.

– А они тебя – нет, – качаю головой. – И меня не любят. – На секунду замолчав, вбираю воздух для долгого монолога. – И я их не люблю… Я. Не люблю. Собственных. Детей… – истерично смеюсь. – Я никого не люблю, Алан. Как-то так получилось, что вся моя жизнь превратилась… в твою.

– Послушай… ты же знаешь, я врач… – голос Глафиры звучит эхом, и я с восторгом представляю Игната, который говорит эти слова в кадре.

– Нет, это ты меня послушай! – прикрикиваю и сникаю, не отпуская «стеклянный глаз» ни на секунду. – Послушай, врач, который лечит чужие тела и калечит души близких… – шепчу и волевым движением утихомириваю свои трясущиеся плечи. – Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Я сразу тебя полюбила. Сразу. Мы поженились, ты уехал. Спасать кого-то. Потом вернулся. И снова уехал. Я работала, танцевала, рожала детей, ждала тебя. Работа была мне не в радость, дети – в тягость. Как-то так получилось… Ты – ветер. Степной, гуляющий по Европе и Америке ветер, а я… Разве можно поймать ветер, Алан? И разве можно им надышаться? Разве можно жить без него в московской праздной духоте… Я так тебя любила…