Чужие дети - Коваль Лина - Страница 10

Эсэмэски – это слишком лично.

Слишком близко. И, боже… так неуместно в нашей ситуации.

Я не хочу врастать в него снова.

Отыскав в электронной почте рабочий адрес Варшавского, пишу письмо.

«Доброго вечера.

Я подумала. Готова обсудить условия моего участия в проекте, если разговаривать мы будем только о фильме. Никаких воспоминаний, разговоров о прошлом и чего-то такого. Оставь это для журналистов, пожалуйста».

Выдохнув, наконец-то позволяю себе уснуть, потому что принятое решение действует как отличное снотворное.

Под утро дочь, как обычно, устраивается рядышком. Я, ведомая интуицией, смотрю, который час, на заставке мобильного телефона и замечаю уведомление о новом письме в электронном ящике.

Дрожащими пальцами открываю ответ от Адама.

«И тебе доброй ночи, Катя.

Ты очень долго думала. Мне пришлось перестраховаться.

Но ты можешь посетить общий кастинг для актрис.

Завтра в 15 в Останкино.

Приходи.

Пока».

Шесть лет назад

Город-курорт Сочи

Заходящее оранжево-красное солнце причудливо разгоняет серые тени на высоком потолке.

На что они похожи?

Мм…

Боже, о чем я думаю в такой момент?..

Прикрываю веки, поднимаю руки над головой и смыкаю пальцы вокруг мужских запястий.

Пока Игнат нежно целует мою шею, пытаюсь жить ощущениями, как это и полагается молодой, еще неопытной в отношениях девушке. Не знаю уж, что именно я должна чувствовать (на институтских капустниках чего только не рассказывали), но, кроме веса сильного тела и тяжелеющего дыхания Захарова, совершенно ни о чем не думаю.

Я… какая-то толстокожая.

Ни поцелуи, ни прикосновения дальше не идут: не проникают под кожу, не волнуют кровь, не беспокоят сердце. Оно бьется размеренно, как и всегда.

Я наделась, что будет по-другому…

Мне хочется ослепительной вспышки, чего-то яркого, оглушающего и впечатляющего. Вместо этого – ощущение пошлости и безобразности происходящего. Особенно когда Игнат пытается расстегнуть молнию на сарафане.

– Мы… опоздаем, – ерзаю бедрами, чтобы выкрутиться из-под него, и еще больше пугаюсь. – Прости, пожалуйста…

Игнат откидывается назад и забрасывает руки за голову.

– Час до премьеры. Мы бы успели…

– Я хотела прийти пораньше, – открыв дверь, объясняю уже из ванной комнаты.

– Не пойдешь на красную дорожку?

– Не хочу со всеми…

– Откуда ты, Катюха? Миллионы мечтают родиться в такой семье, а она не хочет с ними в люди выйти.

Я решаю не отвечать и, скинув сарафан, снимаю с деревянных плечиков белоснежное платье, приготовленное на вечер заранее. Оно легкое и хлопковое, но с интересной, вышитой на ткани цветочной гладью.

Расправив пышные воланы, заменяющие короткие рукава, поворачиваюсь к зеркалу и разглядываю себя сзади.

Спина примерно до середины открыта. Загар ровный.

Юбка все прикрывает. Из-за чуть более пышных бедер, чем того диктует современная мода на худосочные тела, я предпочитаю свободный крой.

Весь акцент на талию – благо ей-то могу похвастаться.

– Ты красивая, Кать, – с загадочной улыбкой произносит Игнат, когда возвращаюсь в комнату.

Отпускаю смешок и, придерживая волосы, сажусь на край кровати:

– Завяжи бант, пожалуйста. Там ленты с двух сторон.

Чувствую натяжение в районе лопаток, а затем горячий поцелуй между ними.

– Игнат, – подлетаю с кровати и смеюсь, поглядывая на время. – Пойдем уже. Через сорок минут начало.

Про макияж, как всегда, забываю, а вот волосы собираю наверх с помощью перламутровой заколки – уж очень хочется показать красивый бант на спине.

До «Зимнего театра», где будет проходить сегодняшняя премьера очередного конкурсного шедевра, добираемся на такси и, минуя толпу журналистов, бежим по лестницам. В фойе так много людей, что я даже не пытаюсь со всеми поздороваться – это просто невозможно.

Сразу тяну Игната в зал.

– Ну куда ты бежишь? – ворчит он, едва поспевая.

Оборачиваюсь, чтобы ответить, и в эту минуту сталкиваюсь в дверном проеме с другим гостем. Талию обжигают чьи-то наглые руки, и я успеваю разозлиться, прежде чем вижу своего спасителя.

– Ох, простите, – вылетает из меня само собой.

Бегло осматриваю черные классические брюки и льняную белую косоворотку с расстегнутыми верхними пуговицами, серьезное лицо и светлые, небрежно уложенные волосы.

– Ничего страшного, – незнакомец отмечает взглядом Игната за моей спиной. – Здравствуйте, Катя.

– Здравствуйте. – Жду, пока он уберет от меня свои ладони. С ними мне некомфортно, под кожей зудит.

– Хорошего вечера, – кивает мой знакомый незнакомец с непроницаемым лицом и прячет ладони в карманах брюк. – Я пройду?

– Конечно, – делаю шаг в сторону. – Простите еще раз.

Вообще-то, я должна быть рядом с семьей – во втором ряду, но предпочитаю воспользоваться пригласительными, которые где-то достал Захаров. Так меньше внимания.

– Знаешь, кто это? – спрашивает Игнат, когда мы находим наши места в центре зала.

– Ты про кого? – делаю вид, что не понимаю.

Не уверена, что хочу знать, потому что и так слишком много уделяю внимания мыслям о незнакомом мужчине, который к тому же старше. Думаю, на пять-шесть лет точно.

– Тот чел, что вытащил тебя из моря…

– А? Нет, – мотаю головой и смотрю на носки полупрозрачных балеток. – Не знаю.

– Это А́дам Варшавский.

Что-то острое колет в груди.

Адам…

Варшавский…

Улыбаюсь, потому что ему очень идет, но тут же мрачнею: симпатичный владелец чудесного имени и завораживающей фамилии возвращается в зал. Не один. С ним красивая брюнетка, которую я уже где-то видела. Кажется, она… актриса.

Да… точно. Из Щепки.

– Он из Европы, – тихо продолжает Игнат. – Родился там, учился, хотя его мать – русская. В Москве в поисках крупных продюсеров. Есть у него идея одного полного метра, говорят, крайне амбициозная и перспективная.

– Он что-то уже снимал? – интересуюсь, разочарованно поглядывая на парочку.

– Только короткометражки и рекламу, Кать. Последняя, кстати, взлетела в соцсетях. Видела? Про жилой комплекс «Десятый континент»?

– О!.. Это где действие происходит в космосе? – смотрю на Игната, чтобы отвести наконец-то взгляд от объекта наших сплетен.

– Да, она самая. Варшавский очень достойно снимает, современно, актуально, я бы сказал. Хотелось бы даже когда-нибудь поработать с ним.

Спину будто кипятком обдает. Адам и его спутница садятся в кресла следующего ряда.

Прямо за нами.

Начинается премьера.

Первые пятнадцать минут я пытаюсь вникнуть в сюжет. Запомнить имена персонажей, проникнуться актерской работой и мастерством оператора, вжиться в кино, стать его частью, пусть и зрительной.

Дальше – оставляю эту затею, потому что сердце стучит как ненормальное, а спину, шею и затылок будто обливают керосином и поджигают.

Воспламеняется все. Горит.

– Топоржевский бездарно играет, – шепчет Игнат на ухо, интимно приобнимая. – Я бы лучше сделал.

– Конечно, – смотрю на однокурсника, а боковым зрением пытаюсь уловить, в какой позе сидит Варшавский со своей спутницей.

Обнимает? Держит ее за руку? Отстранен?

Ничего не вижу.

Неловко улыбаюсь и выпрямляюсь с облегчением, когда Игнат отодвигается.

Затем потираю шею рукой.

Когда начинается постельная сцена, вовсе не выдерживаю. Под возмущенный шепот Захарова вскакиваю с места и вызываю беспокойство в темном зале, потому что половина ряда поднимается, будто морская волна, чтобы меня выпустить.

Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.

– Что с тобой происходит, Пух? – спрашиваю, глядя в зеркало.

Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.