Паровая кровь (СИ) - Блейн Марк - Страница 5

Старый волчара на покое.

Именно эта мысль пронзила моё сознание. Он не был крупным мужчиной, годы согнули его плечи и иссушили мышцы, некогда, без сомнения, могучие. Седые, почти белые волосы были коротко острижены, а лицо представляло собой карту из морщин и старых шрамов. Он сидел неподвижно, положив руки на резные волчьи головы, и казался частью своего трона, древним идолом, высеченным из камня и дерева. Но его глаза…

Под густыми седыми бровями горели два холодных, серых огня. Они не смотрели, они взвешивали, проникали под кожу, пытаясь нащупать кости, оценить прочность конструкции. Когда я медленно шёл к нему через этот бесконечный, гулкий зал, я чувствовал этот взгляд на себе, как физическое давление. Он не говорил, он почти рычал, но беззвучно, одним лишь напряжением воли.

Элизабет осталась у входа. Этот путь я должен был пройти один. Я остановился в десяти шагах от постамента, как того требовал этикет, о котором меня наспех проинструктировали. Я не стал кланяться. Я просто встретил его взгляд своим.

Тишина длилась, казалось, вечность. Он изучал меня, а я его. Я видел угасающую физическую мощь, но чувствовал несокрушимую силу характера, закалённую десятилетиями войн и интриг. Его клыки, может, и притупились, а мышцы ослабли, но когти были всё ещё остры, и он знал, куда именно их вонзить для максимального эффекта.

Наконец, он заговорил. Его голос, низкий, с хрипотцой, не был громким, но эхо зала подхватило его, и слова, казалось, прозвучали у меня за спиной.

— Барон фон Штольценбург, — он произнёс мой новый титул медленно, словно пробуя его на вкус. — Архитектор победы. Так тебя называют в донесениях. Забавное прозвище для мясника.

Он не ждал ответа. Его глаза чуть сощурились.

— Моя дочь писала, что ты согласен на брак.

Это был не вопрос. Это был заброс пробного шара.

— Ваша дочь и я заключили соглашение, ваша светлость, — ровно ответил я. — Союз, необходимый для победы в этой войне. Брак, это его логичное и официальное скрепление.

Герцог медленно кивнул, словно соглашаясь с очевидным. А затем он нанёс удар. Прямой, грубый, без всяких фехтовальных изысков.

— Ну что, мастер, — его голос не изменился ни на тон, оставаясь таким же ровным и холодным. — В постель к ней уже залез? Или решил сначала делами заняться?

Воздух в зале, казалось, застыл. Даже эхо испуганно смолкло. Я физически ощутил, как напряглась Элизабет у меня за спиной. Это было не просто оскорбление. Это был тест, удар под дых, рассчитанный на то, чтобы выбить из меня равновесие, заставить оправдываться, злиться или, наоборот, прогнуться и начать лебезить. Любая из этих реакций означала бы провал.

Я выдержал паузу в два удара сердца, не отводя взгляд. Я смотрел прямо в его холодные, всевидящие глаза.

— Герцог, — мой голос прозвучал так же ровно и холодно, как и его. — Наш союз с вашей дочерью, это механизм. Сложный и ответственный. И я, как инженер, предпочитаю, чтобы все шестерни были идеально подогнаны и смазаны, прежде чем запускать его на полную мощность. Сейчас приоритет на военное производство и выживание герцогства. Всё остальное вторично.

Я видел, как в его глазах что-то дрогнуло. Не удивление, не гнев, что-то другое. Почти незаметная искра.

Он снова замолчал, но тишина была уже другой. Она не давила,но была наполнена скрипом невидимых шестерней в его голове. Наконец, уголки его тонких губ чуть дёрнулись, изобразив нечто, отдалённо напоминающее улыбку хищника.

— Механизм… — пророкотал он, и в его голосе впервые послышалось нечто похожее на одобрение. — Хорошее слово. Я тоже люблю, когда работает без сбоев. Особенно те, от которых зависит жизнь моих подданных.

Он медленно, с усилием, оперся на подлокотники и поднялся. Старый волк встал во весь свой пусть и невысокий, но всё ещё внушительный рост.

— Я видел много героев, храбрецов и болтунов. Но я редко видел людей, которые ставят дело выше похоти и гордыни, это ценное качество.

Он сделал шаг вперёд, к краю постамента.

— Добро пожаловать в семью, барон. Надеюсь, ты не разочаруешь меня.

Между нами протянулась невидимая нить. Не тёплая нить симпатии или дружбы. Нет. Это была туго натянутая, ледяная струна делового, взаимного уважения. Уважения двух прагматиков, двух хищников, которые узнали друг в друге свою породу. Он понял, что я не очередной искатель приключений, а инструмент, который можно и нужно использовать. А я понял, что передо мной не просто старый аристократ, а игрок, который готов пожертвовать чем угодно, включая честь собственной дочери, ради главной цели.

И в этот момент я понял, что мы сработаемся.

Аудиенция не закончилась. Она просто сменила декорации.

Едва я успел мысленно переварить наше ледяное рукопожатие, как герцог Ульрих кивнул одному из безликих гвардейцев у трона.

— Проводи барона. Покажи ему его… наследство.

Меня не повели в гостевые покои или оружейную. Меня повели прочь из сердца дворца, по тем же гулким коридорам, но в обратную сторону. Моим провожатым стал не гвардеец, а сухой, как осенний лист, старик в тёмной ливрее управляющего дворца. Он не произнёс ни слова, лишь семенил впереди, и стук его костяного посоха по мраморным плитам был единственным звуком, нарушавшим тишину. Мы миновали залы с гобеленами, прошли через анфилады комнат, где в нишах стояли статуи предков Вальдемаров, и с каждым шагом я чувствовал, как мы покидаем зону порядка и власти, спускаясь в артерии города.

Мрамор сменился грубым камнем, а ковры утоптанной грязью. Воздух, до этого пахнувший воском и старым деревом, наполнился запахом сырости, угля и чего-то кислого, металлического. Мы вышли из дворца через боковые ворота и оказались в промышленном районе Вольфенбурга, который, казалось, был болен той же болезнью, что и земли за стенами. Чахоткой забвения.

Здесь не было аристократических особняков и чистых мостовых. Лишь почерневшие от копоти кирпичные здания, глядящие на мир пустыми, выбитыми окнами. Улицы были завалены ржавеющим мусором, а между трещинами в брусчатке пробивалась чахлая трава. Это был скелет былой мощи, обглоданный временем и войной.

Наконец, управляющий остановился перед огромными, запертыми на висячий замок воротами в высокой кирпичной стене. За ней виднелись крыши колоссальных зданий, похожих на соборы, посвящённые какому-то забытому богу промышленности.

— Ваше владение, барон, — проскрипел старик, доставая из-за пазухи огромное, тяжёлое кольцо с десятком ржавых ключей. Звук, с которым он вставил самый большой ключ в замок и повернул его, был похож на стон умирающего.

Ворота со скрежетом отворились, и я шагнул внутрь. И остановился, поражённый.

Это был не просто старый завод, это был мёртвый город. Целый квартал, отданный во власть ржавчины и запустения. Передо мной раскинулась площадь, заросшая бурьяном, из которого, словно кости доисторических чудовищ, торчали останки каких-то механизмов. Вокруг площади стояли гигантские цеха. Стены из тёмно-красного кирпича были увиты плющом и покрыты трещинами, а крыши провалились в нескольких местах, открывая взгляду серое, безразличное небо. Ветер гулял в разбитых окнах, и этот вой был единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину.

— Королевские оружейные мануфактуры, — бесцветным голосом начал перечислять управляющий, словно зачитывая инвентарную опись. — Основаны королём Альбрехтом Мудрым сто пятьдесят лет назад. Слева литейный цех. Прямо кузнечный, справа сборочные мастерские. Всё в вашем распоряжении. Герцог даровал вам полный карт-бланш.

Полный карт-бланш. Я смотрел на это кладбище механизмов, и эта фраза звучала как злая насмешка. Я подошёл к ближайшему строению. Двери сорвало с петель, и я заглянул внутрь. Это действительно был, судя по всему, литейный цех. В центре зала стояла доменная печь, огромная, похожая на идола, но холодная и покрытая толстым слоем ржавчины. Вокруг валялись изложницы, ковши, какие-то заготовки, всё тронутое оспой коррозии. С потолка свисали цепи подъёмников, раскачиваясь на ветру, как висельники. Пахло сырой землёй, металлической пылью и голубиным помётом.