Пламенев. Книга VIII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 5

Наталья молчала. Я ждал.

— Хорошо, — сказала она, — одну ночь.

Закапывали меня втроем. Яков и Артем вырыли углубление в сугробе на возвышении метрах в тридцати от расщелины, утрамбовывая стенки, чтобы не осыпались, а Наталья стояла в дозоре у входа.

В эту яму я лег, и меня начали закапывать. Ребятам удалось сделать так, чтобы снег не давил на меня, а создавал подобие свода, который через какое-то время растает от моего тепла и сформирует прочную корку.

Яков оставил отверстие: неровную щель шириной в ладонь, через которую я видел кусок неба и вход в расщелину. Дышать было можно, обзор был.

Катерина подошла, когда Яков и Артем уже утаптывали снег вокруг.

— Ты выдержишь ночь? — спросила она тихо.

В ее голосе не было сомнения в моих способностях, только простое, человеческое беспокойство, от которого что-то сжалось в груди.

— Пламя, — сказал я. — Если станет совсем плохо, согреюсь.

Это было вранье. Не то чтобы полное, алое пламя действительно могло согреть. Но даже без этого тело Практика на двенадцатой позиции Тела Духа выдержит ночь в снегу без проблем.

Катерина помедлила, потом кивнула и встала. Снег заскрипел под ее сапогами.

— Увидимся утром, — сказала она, не оборачиваясь. — Не засни.

И они ушли. Скрип шагов по снегу, потом по камням, потом затих. Вирр ушел с ними, и через связь, пока он был в радиусе, я почувствовал облегчение. Он уходил от запаха Зверя, и с каждым шагом тяжесть, лежавшая на нем последний час, становилась легче. Потом расстояние вырубило связь, и я остался один.

Тишина.

Настоящая, зимняя, в которой нет ничего, кроме собственного дыхания. Ни ветра, ни треска деревьев, ни скрипа, ни шороха. Я лежал неподвижно, подложив под голову руки. Шевелиться было нельзя: любое движение нарушит снежный покров и выдаст мое присутствие.

Ладно, время есть. Работа тоже.

Закрыл глаза и потянулся к Духу Зверя.

После спасения Вики и идеи Симонова я начал активно тренировать его и теперь мог относительно просто усиливать отдельные органы чувств. Сейчас практиковался в том, чтобы в целом направить Дух Зверя на усиление восприятия.

Слух обострился первым, потом обоняние, потом что-то, чему я по-прежнему не мог дать название: ощущение пространства вокруг, как будто воздух стал плотнее и мог передавать информацию.

Тишина распалась на слои. Ближний: собственное сердцебиение, шорох одежды при каждом вдохе, тихий хруст льдинок в снегу при расширении грудной клетки. Средний: что-то мелкое метрах в десяти, может, мышь-полевка под снегом — движение было ритмичным, быстрым, потом прекратилось. Дальний: гул леса, как тихий ропот.

Из расщелины не доносилось ничего. Ни движения воздуха, ни запаха, ни звука.

Час. Два. Пять.

Дух Зверя работал волнами: я обострял чувства минут на пятнадцать, потом отпускал, давая мозгу отдых, и снова тренировался. Каждый цикл давался чуть легче. Симонов говорил, что Дух Зверя затачивается в столкновениях, но и просто практика в полевых условиях, на пределе, давала что-то.

Между циклами мозг требовал чего-то еще и без дела начинал буксовать, выталкивая обрывки мыслей, как двигатель на холостых оборотах, так что я занимал его другой деятельностью.

Математические формулы. Я повторял материалы лекций про себя, шепотом, чтобы губы двигались, но звука не было. Через полчаса формулы кончились. Не в смысле, что я все повторил, а в смысле, мозг отказался повторять и переключился на другое.

На Катерину.

Я этого не хотел. То есть не то чтобы активно сопротивлялся, потому что сопротивляться мыслям, лежа в снегу без возможности пошевелиться, было бессмысленным занятием. Мысли приходили сами, как вода, которая затекает в любую щель.

«Ночь выдержишь?» Она помогала мне с учебой вечерами. Мы делали вид, что не знакомы на публике, это было частью договора, но сейчас, когда остались практически наедине, из нее явно неосознанно начало прорываться то, что царило во время ее вечерних визитов, — мягкость, внимание, даже забота.

Пальцы на правой руке онемели, и я поочередно напряг и расслабил каждый, не шевеля кистью. Мысли перескочили на Наталью, и это было еще хуже.

С Натальей по идее у нас вообще не было ничего. Деловое сотрудничество двух людей, занимающих первые два места по практике. Но то, как она вела себя во время этой поездки, мне очень нравилось. На самом деле, куда больше, чем непонятные претензии Катерины.

Ладно, хватит.

Четыре тысячи шестнадцать, два в двенадцатой. Корень из ста шестидесяти девяти, тринадцать. Кубический корень из двадцати семи, три. Произведение трех на тринадцать, тридцать девять. Тридцать девять умножить на четыре тысячи шестнадцать…

Математика помогла минут на двадцать, потом мысли вернулись. Не к Катерине или Наталье, а к чему-то среднему, расплывчатому, чего я не мог ухватить. К вопросу, который не имел формулировки.

В Мильске такого не было. Была Аня — простая, теплая, утраченная безвозвратно. Был выбор, и я его сделал. Влюбленность не любовь, пришла пора двигаться дальше, и я двинулся.

А здесь не было выбора, потому что не понятно, между чем и чем выбирать. И посреди всего этого я лежал в сугробе, не имея возможности ни пошевелиться, ни отвлечься, ни сделать хоть что-то, кроме как думать. Часы ожидания, никакой тактики, никакого противника, только снег, темнота и собственная башка, которая отказывалась заткнуться. Раздражение поднялось и осело. Толку от него не было.

Небо потемнело, высыпали звезды. Расщелина чернела, неподвижная, мертвая.

Сумерки перешли в ночь. Луна поднялась, и ее свет упал на скалы косым, длинным лучом, осветив вход в расщелину сбоку. Тени удлинились, камни вокруг стали объемнее, каждая трещина превратилась в черную полосу.

Я не спал. Адреналин, текший по жилам тонкой, ровной струей, держал мозг в состоянии, которое было не совсем бодростью и не совсем покоем: что-то среднее, охотничье. Погибшие Рятки, счет шел уже к тридцати. Я не думал о погибших как о трагедии, это было бы лицемерием, ведь я их не знал. Но думал о них как о факте. Люди пошли разбираться с проблемой и не вернулись, а сейчас я лежал в тридцати метрах от логова этой проблемы один, без возможности пошевелиться.

Ночь ползла, холод прижимался к лицу. Щеки онемели, нос тоже. Тело было в целом в порядке: снег работал как изоляция, а Дух грел изнутри. Но лицо, открытое воздуху через щель, мерзло.

Напряг мышцы лица и расслабил, напряг снова. Кровь побежала, стало чуть легче. Луна переползла зенит, тени поменяли направление.

Я смотрел на этот провал не моргая, вернув Дух Зверя на максимум. Глаза привыкли к темноте так, что различали каждую трещину в граните, и камень казался живым, пористым, с прожилками, которые пульсировали в лунном свете.

Ничего.

Сон подступал тонкой пленкой, которая затягивала мысли. Еще двадцать минут.

А потом я увидел свет. Крошечный, белый, мерцающий внутри расщелины — глубоко, в той самой непроглядной темноте. Он мелькнул один раз, как отблеск далекого костра, и исчез. Потом мелькнул снова.

Сердце дернулось, я перестал дышать. Сон слетел мгновенно, как будто его и не было. Огонек приближался.

Я лежал в сугробе не смыкая глаз и смотрел на расщелину через щель в снегу. Луна уже перевалила через зенит и ушла за гребень.

Огонек ширился, нарастал, в конце концов превратившись в ровное, мягкое свечение, как будто кто-то зажег лампу за поворотом. Оно заполнило вход изнутри, осветив каменные стены слабым молочным светом, держалось секунд тридцать, может, сорок, потом сменилось красным.

Красное было другим: резче, теплее, с пульсацией, похожей на биение сердца, раз-два-три, раз-два-три. Стены расщелины окрасились в багровый. Красное продержалось полминуты, сменилось белым, потом снова красным. Циклы по нескольку десятков секунд каждый. Белое, красное, белое, красное.

Я смотрел, боясь моргнуть. Белое и красное: мозг зацепился за эти слова раньше, чем я успел их подумать.