Пламенев. Книга VIII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 17

Бок горел. Половина лица была мокрой от крови, правый глаз заливало, и мир сузился до одного работающего глаза, одной работающей руки и топора, на котором гасло пламя, потому что я не рисковал поддерживать его дольше нескольких секунд ради экономии сил.

Но я все равно встал во весь рост. Развернул плечи. Наставил топор на змея лезвием вперед, как палец, указывающий на цель.

— ЧТО, САМОМУ КИШКА ТОНКА⁈

Голос был хриплым, сорванным. Он отразился от стен ущелья и вернулся ко мне искаженным, будто чужим. Змей услышал. Его голова чуть отклонилась, воротник расправился шире, и он зашипел — долго, низко, с вибрацией, от которой задрожали камни под ногами.

Понял провокацию. Он был умнее Вирра, умнее всех Зверей, которых я встречал. Зверь Камня Духа, который прожил достаточно, чтобы овладеть двумя стихиями, не мог быть глупым. Он видел, что я его приглашаю, и знал, что я еще не сдался и пытаюсь заманить его в ловушку.

Но ярость была сильнее. Я ранил его трижды за два дня. Ни один зверь, ни один хищник на этой планете не стал бы терпеть такое от существа, которое было в разы слабее и теперь еще и позволяло себе что-то вякать. Гордость, злость, оскорбление — что бы это ни было, оно перевесило осторожность.

Змей бросился прямо на меня.

Пасть раскрылась, я увидел ряды чешуйчатых наростов, блестящих от слюны, небо, покрытое льдом, и черную глотку за ними. Голова летела на меня с огромной скоростью, заполняя все поле зрения, и воздух перед ней сжался, ударив в лицо ледяной волной.

Я дождался самой последней секунды и резко дернулся вправо, так что челюсти прошли мимо, хлопнув в пустоте. Вот только змей не бык и не конь. Хотя его голова оказалась над пропастью, тридцатиметровое тело прочно удерживало его на скалах, и подобная уловка была бы бессмысленной без следующего шага.

Рана от пушки была на два метра ниже головы. Там, где корка, уже разорванная мной, покрывала мясо. Голова пролетела мимо, открыв мне этот провал, и я ударил.

Топор вошел глубже, чем раньше, потому что в уже имевшуюся рану: лезвие провалилось в горячее, влажное, пульсирующее нутро. Я дернул топор изо всех сил, цепляя лезвием за плотные ткани внутри тела, чтобы оно застряло, чтобы его нельзя было вырвать просто так, и вцепился в древко. Левая рука хоть и не слушалась, пальцы не сжимались, но я прижал древко к предплечью и зафиксировал его локтевым сгибом, как тисками.

Белое пламя вдавил в ноги с одной-единственной целью. Оттолкнуться от края, на котором стоял, достаточно сильно, чтобы вкупе с импульсом движения разъяренного змея этого хватило, чтобы сорваться в ущелье, утягивая змея за собой.

— ЕСЛИ Я СДОХНУ, ТО ТОЛЬКО ВМЕСТЕ С ТОБОЙ!!!

Крик вырвался изо рта без какого-либо осознанного контроля, когда ноги оторвались от края и я повис на топоре, вонзенном в тело змея. Змей, потянутый моим усилием и инерцией прыжка, заскользил по камню, скребя чешуей, пытаясь зацепиться хвостом за скалы. Хвост обвил валун, но камень хрустнул, треснул и покатился вниз. Змей пошел за ним, и мы оба рухнули в ущелье.

Мир закрутился. Небо оказалось внизу, стены неслись мимо, ветер ревел в ушах, и на секунду я почувствовал странную, неуместную легкость. Как будто все, что давило, осталось наверху, на краю, а здесь, в свободном падении, было только движение и рев ветра.

Змей ударил потоком холода мне в спину. Холод прошел сквозь броню и одежду, вошел в мышцы, в кости. Спина перестала чувствовать, ребра хрустнули.

Я отпустил топор, но правая рука, освободившись, тут же вонзилась в открытую рану змея рядом с лезвием. По локоть, прямо в горячее мясо, и я ударил всем, чем еще мог.

Белое пламя. Оно вышло из руки и вошло в тело змея: по сосудам, нервам, по тем каналам, по которым текла стихийная энергия Зверя Камня Духа. Белый огонь пожирал чужой Дух, растворял его, выжигал, как выжигал Дух Алексея в Мильске.

Только тогда это был человек на Сердце, а сейчас Зверь Камня, и разница была как между ручьем и рекой. Я знал, что энергии не хватит, чтобы полностью выжечь змея. Но мне было достаточно хотя бы нескольких секунд замешательства и шока.

И еще того, что змей, ощутив жар, переключился на огонь. Чешуя вспыхнула красным, я почувствовал, как кожа на руке начинает гореть. Он пытался противостоять пламени пламенем, нивелировать его своей стихией. Вот только…

— Это пламя не для твоего тела… — прошептал я.

Ветер падения забрал слова, и змей их не услышал, но это не важно — я говорил не для него.

Белый огонь не был физическим. Он жег Дух, и ему было все равно, какой именно. Стихийная энергия, влитая змеем в собственное тело, чтобы потушить пламя, кормила его точно так же, как ледяная. Это был не бой стихий, а нечто, на что у змея не было ответа.

Змей дернулся, голова запрокинулась, и на несколько невероятно долгих секунд он словно забыл, что падает. Стихийная энергия сбилась, тело задергалось в конвульсиях, совершенно не собираясь подготавливаться к удару.

Я выдернул руку из раны. Стены ущелья, серые, мокрые, с натеками льда, неслись мимо. Дно приближалось.

Активировал весь оставшийся Дух. Не белое пламя, а собственный Дух Практика: Тело Духа, все двенадцать позиций одновременно. Полное усиление каждой мышцы, кости, сухожилия. То, что использовал, чтобы доказать Симонову, что я Практик. Тело стало тяжелым и твердым. В последний момент я оттолкнулся от змея, отлетел в сторону и врезался в стену ущелья.

Темнота.

Снег.

Я почувствовал его раньше, чем увидел: холодный, мокрый, забившийся в рот, ноздри, в уши. Попытался вдохнуть поглубже и захлебнулся тающим снегом. Грудь сдавил тупой, рвущий ребра кашель, каждый спазм отдавался во всем теле болью, которая не имела центра, а была везде.

Открыл глаза. Правый не открылся: заплыл и распух. Левым увидел серую стену и полоску неба, где горели звезды. Ночь. Я лежал в снегу на дне ущелья, на спине, и надо мной были стены высотой в пятьдесят метров, а между ними — узкая полоска темного неба с россыпью белых точек.

Тошнота подкатила волной. Я с трудом повернул голову набок — единственное движение, которое получилось, — и рвота пошла в снег. Горькая, без содержимого, одной желчью. Спазмы длились минуту, может, больше, и каждый отдавался в ребрах так, что темнело в единственном видящем глазу.

Когда отпустило, я еще долго лежал и дышал. Медленно, неглубоко, потому что глубокий вдох делал что-то с ребрами, от чего я терял способность думать. Потом только заметил змея.

Он был в двадцати метрах. Его тело лежало на огромной скале с острым гребнем, торчащей из снега, которая прошла сквозь него, разорвав туловище почти пополам.

Передняя часть свисала с одной стороны, задняя — с другой, и между ними на гребне было месиво из мяса, чешуи и чего-то темного, что блестело в свете звезд. Чешуя больше не была ни красной, ни белой: она стала серо-оранжевой, тусклой.

Мертв.

Мои губы растянулись в неконтролируемой полубезумной улыбке, похожей скорее на спазм. Я лежал на дне ущелья, в снегу, не чувствуя тела ниже шеи, с одним работающим глазом, и улыбался змею, потому что он был мертв, а я — нет.

Рвота подкатила снова. Я повернул голову и сплюнул желчь в снег. Все равно. Подох, гад.

Диагностика потребовала несколько часов, потому что мой контроль над Духом был таким же разбитым, как тело, и направить внимание внутрь получилось не с первой и даже не с третьей попытки.

Работали правая рука и шея. Остальное было статистикой повреждений.

Радовало одно: позвоночник цел. Это первое, что я проверил, и это было единственное, что глобально имело значение. Ну, помимо самого наличия всех органов и конечностей. Остальное в итоге заживет. Внутренние органы были напрочь отбиты, но кровотечений не было, что даже удивительно, и это тоже не могло не радовать.

Дальше начиналось плохое. Обе ноги сломаны. Правая в одном месте, чуть выше колена. Левая в трех местах: голень, бедро и стопа, причем один из переломов был открытым. Я чувствовал, как кость торчит через кожу, хотя видеть этого не мог. Также была сломана левая рука, плюс обширное обморожение ее же от плеча до пальцев энергией Зверя. И это надо было срочно восстанавливать, иначе, если затянуть, восстановление займет уже не дни, а недели и месяцы. Множество трещин в ребрах, благо броня из кожи белого волка спасла от чего-то худшего, хотя сама, судя по всему, пришла в полную негодность. А еще трещина в черепе, над левым ухом. Небольшая, но ощутимая: голова пульсировала тупой болью, и звуки с левой стороны доходили приглушенными.