Высшее общество (СИ) - Хай Алекс - Страница 25

Внутри было приглашение. Плотный бланк, отпечатанный типографским способом.

«Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь пригласить Дом Фаберже — Василия Фридриховича, его супругу Лидию Павловну, дочь Елену Васильевну и сына Александра Васильевича — на торжественный приём по случаю государственного визита его императорского величества императора Поднебесной. Зимний дворец, Николаевский зал, восемнадцать часов. Форма одежды парадная. Просим подтвердить присутствие до полудня…»

Я вернул бумагу отцу.

— Хорошая новость, — спокойно сказал я.

— Очень хорошая, — кивнул Василий. — Это, Саша, признание. Личное приглашение от министра, ещё и на государственный приём. Такие вещи раньше нашему Дому не приходили никогда. Ни прадеду, ни деду — хотя у прадеда был другой статус, он постоянно работал при дворе и не нуждался в приглашениях. А вот в новое время такое впервые.

— Это благодарность Баранова, — сказал я. — Крылов предупредил, что министр будет искать способ выразить признательность.

Отец кивнул.

— Я так и предполагал. После сегодняшней истории это логично. Что ж, благодарность мы с удовольствием принимаем.

— Лена, конечно, будет в восторге, мать тоже — ей будет где блистать. И для нас это вход в высшее общество уже официально.

— Именно. И ещё одно. — Отец помолчал. — Чёрные бриллианты, которые ты привёз. Мы с Егоровым смотрели сегодня утром. Замечательные камни. Особенно те, что покрупнее, до полукарата. Большую часть мы предварительно отобрали под «Сингулярность». У Лившицев отличное качество. Я бы хотел, чтобы ты наладил с ними постоянное сотрудничество. Кроме чёрных, у них наверняка есть выход на жёлтые камни, редкие коньячные оттенки, шампань — то, что у нас в России почти не встречается. Это разнообразит наш ассортимент.

— Договорюсь, — кивнул я. — Бенцион Якобович сам выразил желание работать на постоянной основе.

— Тем более.

Я поднялся.

— Тогда пойду к себе. Перезвоню Ковалёву, а потом сяду за «Сингулярность». Сегодня — никаких посторонних дел.

Отец тоже поднялся и коснулся моего плеча.

— Спасибо, сын.

— Не за что, папа.

Я вышел из кабинета и остановился в коридоре у портрета прапрадеда, вернее, у моего собственного старого портрета. Подмигнул ему и направился к себе — звонить Ковалёву.

В этот день Петербург проснулся раньше обычного.

Я ещё не разомкнул веки, а уже понял, что за окном что-то было не так. Тишина была неправильная — не та сонная тишина воскресного утра, какая случается на Большой Морской раз в неделю. Нет, эта тишина была плотной, словно город затаил дыхание. И ни одной машины. Только где-то вдалеке прогудел сиплый сигнал — то ли катер на Неве, то ли первый трамвай, выпущенный по укороченному маршруту.

Я посмотрел на часы. Половина седьмого.

Большую Морскую перекрыли ещё ночью утра — об этом нам сообщили накануне в письме из городской управы. Полиция, гвардия, дворцовая охрана — все стянулись в центр.

Я спустился в домашнем — приличную одежду надевать сейчас не было смысла. До выхода оставалась ещё пара часов.

На кухне меня встретила Марья Ивановна. Перед ней на сковороде золотилась горка оладий, рядом стояло блюдо с творогом, тарелка с ветчиной и заготовки для салатов. Похоже, домоправительница решила накормить нас на три дня вперёд.

— Александр Васильевич, голубчик! Извольте поесть. Я свежие оладушки сделала, со сметаной, с вареньем брусничным…

— Доброе утро, Марья Ивановна. Да мне пока просто кофе.

— А оладушки? Хоть один попробуйте! С пылу с жару же…

— Марья Ивановна, — мягко сказал я. — Только один. Спасибо.

Она тяжело вздохнула и покачала головой, явно недовольная отсутствием у меня аппетита, а я принялся греметь туркой и чашками. Кофе я сварил сам, чтобы не отвлекать домоправительницу от приготовления завтрака. Иногда мне нравилось самому хозяйничать на кухне, хотя, конечно, удавалось это редко. Марья Ивановна воспринимала любое моё вмешательство как вероломное нарушение границ.

Сварив кофейник на всю семью, я отнёс его на стол. В малой гостиной я застал Лену в халате, с мокрыми волосами и планшетом в руке. Она сидела на ковре, поджав ноги под себя и не отрываясь смотрела на экран. Уверен, ей было лет восемь, когда Александр в последний раз видел её в такой позе.

— Что показывают? — спросил я, опускаясь в кресло.

— Пока ничего. Прямой трансляции с вокзала ещё нет, говорят, начнут за десять минут до прибытия поезда. А пока комментаторы пересказывают программу визита…

Я кивнул, налил нам по чашке кофе и протянул одну сестре.

Сверху прошуршала юбка. Спускалась Лидия Павловна — и тут я невольно посторонился. Мать была одета так, словно собиралась не на Невский смотреть прямую трансляцию, а в Зимний. Утренний костюм цвета слоновой кости, нитка отборного жемчуга, аккуратные серьги, причёска. Полное парадное обмундирование.

— Мама, — сказал я. — Ты понимаешь, что мы идём на улицу, а не в Зимний?

— Сашенька, — Лидия Павловна посмотрела на меня сверху вниз тем особым взглядом, каким матери прерывают детские глупости. — Едет сам император Поднебесной. Пусть он меня и не увидит, и я его не увижу — но я буду стоять на той же улице, по которой проедет его кортеж. И будет неправильно пребывать там в неподобающем виде.

Я не нашёлся, что возразить. У женщин на этот счёт своя логика, и спорить с ней — всё равно что объяснять кошке устройство паровоза.

Из кабинета вышел отец. В отличие от облика матери, на нём был обычный летний костюм — но по тому, как он держал плечи, и по тому, как нервно теребил часы, я понял: ему сегодня тоже было не по себе.

— Пойдём смотреть процессию на Невский? — спросил он, не присаживаясь.

— Пойдём, — отозвался я. — На углу установили большой экран — будут транслировать прибытие поезда. А потом и кортеж пройдёт прямо мимо нас.

Невский преобразился.

Люди стояли плечом к плечу от Адмиралтейства до самой Лиговки, по обеим сторонам, высыпали на балконы, распахнули окна, а какая-то молодёжь даже вылезла на крышу.

Над головами реяли сотни флагов — российский и алый штандарт Поднебесной с золотым драконом. В руках у многих были цветы — белые хризантемы, красные розы, ландыши. На углу Садовой женщина продавала маленькие бумажные флажки — двойные, с обеими символиками.

Штиль с напарником из «Астрея» плечами проложили нам узкий коридор почти к самому экрану. Изображения пока не было — на экране горел заставка с двуглавым орлом и золотым драконом, между ними — надпись на двух языках: «Высочайший государственный визит».

Лена крепче ухватилась за моё предплечье. Лидия Павловна молчала. Отец смотрел вверх, на экран, и желваки на его скулах двигались.

— Сейчас начнётся, — выдохнул кто-то в толпе.

И верно. На экране что-то мелькнуло, дёрнулось — и началась трансляция с Николаевского вокзала.

Ковровая дорожка алого бархата тянулась от края платформы до того места, где должен был остановиться головной вагон. По обе стороны разместился караул гвардейцев: Преображенский полк справа, Семёновский слева. Кирасы, эполеты, белые перчатки — красавцы! Над платформой реяли флаги двух империй.

В кадре появился российский император.

Он стоял прямо, спокойно, сложив руки за спиной. Он был в парадном мундире Преображенского полка с золотой вышивкой по воротнику и обшлагам. Через плечо тянулась голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного, на груди — звезда. Лицо у государя было собранное, без улыбки, но и без напряжения. Самодержец прекрасно владел собой.

Камера показала императрицу. Государыня была в платье цвета слоновой кости с длинными рукавами, на голове — шляпка с бриллиантовой брошью. Я узнал её сразу: брошь работы Болина, начало двадцатого века, бриллиантовые завитки в форме лавровых ветвей. Артефакт ментальной устойчивости — в её положении вещь не лишняя.