Семь ключей от Болдпейта - Биггерс Эрл - Страница 7

Мистер Мэги выделил ему часть постельных принадлежностей, полученных от Куимби, и проводил мистера Блэнда в десятый номер через коридор. Он разъяснил вопрос о «застоявшемся воздухе» и помог открыть окна. Беседа носила в основном шутливый характер, и последнее замечание мистера Блэнда касалось женского непостоянства. Обменявшись бодрым «спокойной ночи», мистер Мэги вернулся в седьмой номер.

Однако он не спешил к зябкой латунной кровати в спальне. Вместо этого он долго сидел у огня, размышляя о событиях первых часов в этом якобы безлюдном убежище, где он должен был остаться наедине со своими мыслями. Он обдумывал повадки этого легкомысленного юноши, выдававшего себя за убитого горем галантерейщика, за чьим напускным легкомыслием явно скрывалась враждебность. Кто такой Энди Раттер из Рейтона? Что имел в виду этот малый, когда спрашивал, не пора ли «закрывать лавочку»? Кто этот таинственный «он», от которого исходили приказы? И, что важнее всего, что лежало в свертке, покоящемся ныне в огромном сейфе?

Мистер Мэги улыбнулся. Неужели из этого и соткано одиночество? Он вспомнил нелепую литературную байку, которую выдумал в противовес трогательной фикции об Арабелле, и его улыбка стала еще шире. Его воображение, по крайней мере, было в добром здравии. Он глянул на часы. Без четверти двенадцать. Вероятно, в «Плазе» сейчас ужинают, и Хелен Фолкнер выслушивает банальности юного Уильямса. Он поудобнее устроился в кресле, чтобы подумать о мисс Фолкнер. Он думал о ней ровно десять секунд, после чего подошел к окну.

Взошла луна, и заснеженные крыши Аппер-Аскьюан-Фолс сверкали в небесном сиянии. Под одной из этих крыш спала – и больше не плакала, он надеялся, – та девушка с вокзала. У нее определенно были глаза, способные зацепить даже самого невозмутимого мужчину, к каковой породе мистер Мэги с гордостью себя причислял. Ему хотелось бы увидеть ее снова; поговорить с ней без вмешательства этой невыносимой «маменьки».

Мистер Мэги обернулся к комнате. От костра остались лишь тлеющие красные угли. Он сбросил халат и принялся расшнуровывать ботинки.

«В моих романах было слишком много грубой мелодрамы, – размышлял он. – Ее так легко писать. Но здесь я уйду от всего этого. Я собираюсь…»

Мистер Мэги замер с ботинком в руке. Ибо снизу донесся резкий сухой хлопок пистолетного выстрела, а следом – звон разбитого стекла.

Мистер Мэги нырнул в халат, схватил свечу и, точно мальчик из детского стишка – в одном ботинке, а другой босой, – выбежал в коридор. Внизу царили тишина и мрак. Он спустился на лестничную площадку и замер, высоко подняв свечу над головой. Она отбрасывала тусклый свет лишь до подножия лестницы, быстро проигрывая битву теням, лежавшим за его пределами.

– Привет, – донесся из темноты голос Блэнда-галантерейщика. – Статуя Свободы, клянусь жизнью! Кого будете изображать следующим?

– Кажется, тут что-то происходит, – отозвался мистер Мэги.

Мистер Блэнд вышел на свет, полураздетый, с револьвером в руке.

– Кто-то пытался войти через парадную дверь, – пояснил он. – Я выстрелил, чтобы отпугнуть его. Вероятно, один из ваших романистов.

– Или Арабелла, – заметил мистер Мэги, спускаясь.

– Нет, – ответил Блэнд. – Я отчетливо видел котелок.

Вместе с мистером Мэги спустился и желтый свет свечи. Разогнав тени в вестибюле, он высветил матрас, лежащий на полу рядом со стойкой администратора, за которой стоял сейф. На матрасе в беспорядке валялись постельные принадлежности, которые Мэги презентовал галантерейщику – тот в спешке отбросил их, когда вскакивал.

– Вы предпочитаете спать здесь? – прокомментировал мистер Мэги.

– Поближе к письмам Арабеллы – да, – ответил Блэнд. Его проницательные глаза встретились с глазами Мэги. В них читался вызов.

Мистер Мэги обернулся, и желтый свет свечи слабо замерцал на огромной парадной двери. И как раз в тот момент, когда он на нее смотрел, дверь распахнулась, и странная фигура мужчины возникла на фоне сверкающего снега. Рука мистера Блэнда взметнулась вверх.

– Не стреляйте! – крикнул Мэги.

– Нет, пожалуйста, не надо, – взмолился человек в дверном проеме. Борода, пара круглых совиных очков и нелепые меховые наушники оставляли лишь намеки на лицо то тут, то там. Он закрыл дверь и вошел в комнату. – Уверяю вас, я имею здесь полное право находиться, хотя мое прибытие несколько необычно. Смотрите – у меня есть ключ. – Он поднял большой латунный ключ, точную копию того, что Хэл Бентли вручил мистеру Мэги в том далеком клубе на Сорок четвертой улице.

– Ключей – хоть завались, – угрюмо проворчал мистер Блэнд.

– Я не держу зла за стрельбу, – продолжал новоприбывший. Он снял котелок и с прискорбием осмотрел дыру в тулье. Его лысая голова казалась необычайно откровенной и беззащитной над лицом, скрытым столькими «маскировками». – Вполне естественно, что люди, оставшиеся одни на горе, защищаются от незваных гостей в два часа ночи. Я едва уцелел, но зла не держу.

Он заморгал, его дыхание вырывалось белым облачком в холодной комнате.

– Жизнь, молодые люди, – заметил он, ставя сумку и прислоняя к ней зеленый зонт, – преподносит сюрпризы даже в шестьдесят два года. Вчера вечером я уютно устроился у камина в своей библиотеке, готовя статью о «Языческом Ренессансе». А сегодня я на горе Болдпейт с продырявленной шляпой.

Мистер Блэнд вздрогнул.

– Я возвращаюсь в постель, – буркнул он с отвращением.

– Сперва, – продолжил джентльмен с дырявым котелком, – позвольте представиться. Я профессор Тадеуш Болтон, заведующий кафедрой сравнительного литературоведения в крупном восточном университете.

Мистер Мэги пожал руку профессора, облаченную в митенку.

– Уверен, рад вас видеть, – сказал он. – Меня зовут Мэги. Это мистер Блэнд – он порывист, но почтенен. Надеюсь, вы простите его первый «салют». Что значит пуля между джентльменами? Мне кажется, поскольку объяснения могут затянуться, а в этой комнате очень холодно, нам лучше подняться ко мне, там горит камин.

– Восхитительно! – воскликнул старик. – Камин. Я мечтаю его увидеть. Идемте же в вашу комнату, непременно.

Мистер Блэнд угрюмо прошествовал к своему матрасу, подхватил пестрое стеганое одеяло и обмотал им свою худощавую фигуру.

– Это решительно последнее собрание по обмену опытом, которое я посещаю сегодня ночью, – проворчал он.

Они поднялись в седьмой номер. Мистер Мэги подбросил свежих дров в огонь; мистер Блэнд проследил за тем, чтобы дверь не закрывалась плотно. Профессор снял, наряду с прочей походной амуницией, свои наушники, соединенные резинкой. Он помахивал ими перед собой, точно парой задорных оторванных ушей.

– Слабость старика, – заметил он. – Вам они могут показаться нелепыми. Но уверяю вас, они были мне полезными спутниками при восхождении на Болдпейт в такой час.

Он опустился в самое большое кресло, какое было в номере, и из его глубин благодушно улыбнулся молодым людям.

– Но я ведь здесь не для того, чтобы оправдываться за свой наряд, верно? Едва ли. Вы спрашиваете себя: «Почему он здесь?» Да, именно этот вопрос не дает вам покоя. Что заставило этого домашнего профессора колледжа променять «Языческий Ренессанс» на отель «Болдпейт»? Чтобы ответить, я должен попросить вас перенестись со мной на неделю назад и взглянуть на одну картину из того довольно унылого академического калейдоскопа, что представляет собой моя жизнь.

Я сижу за кафедрой на помосте в пустой желтой комнате. Передо мной, ряд за рядом, сидят сто молодых людей в различных позах невнимания. Я пытаюсь рассказать им об идеальной поэзии, ознаменовавшей возрождение саксонского гения. Им скучно. А я… ну, господа, признаюсь по секрету, даже ум профессора колледжа, случается, уходит далеко в сторону от предмета лекции. И тут – я начинаю читать поэму… поэму, описывающую женщину, умершую более шестисот лет назад. Ах, господа…

Он выпрямился на краю своего огромного кресла. За толстыми линзами его очков горели глаза, которые все еще умели вспыхивать.