Корпус тайных наук - Мирович Саша - Страница 5

– Хм. Ха! – Вильгельм Карлович вдруг без всякой степенности ухмыльнулся. – «Магия капризна», значит? А, Елецкий? Рассуждаете как француз, – несмотря на ухмылку, фыркнул он, как сердитый мастиф. – Впрочем, ваш Брюс был шотландцем… Ну да кто их разберет… Ладно! По сути, во многом верно. Господин Озерцев, если вам не больно, займите свое место. Господин Лорингофен, возьмите свое обоюдоострое… нечто… – Клинком то, что сделал Федя и что поранило Озерцева, действительно вряд ли можно было назвать. – И тоже вернитесь к себе. Это касается и остальных, господа. – Вильгельм Карлович слегка повысил голос: – У нас еще четверть часа, успеем и проверить вашу практику, и обсудить слова господина Елецкого.

Возвращаться к обыденному ритму урока явно никому не хотелось, но, когда профессор Берендт прошел за кафедру, студенты тоже понемногу разбрелись по местам.

– Итак, кто мне скажет, что Яков Брюс писал о возможных причинах подобных магических срывов? Как объяснял их? Ведь были же у него какие-нибудь объяснения, не считал же он единственной причиной мис-ти-ку вроде «по тайным загадочным причинам и по воле божьей». Не-счи-тал? – последний вопрос профессор отчеканил по слогам и принялся по очереди впиваться в студентов тяжелым взглядом.

На некоторое время в классной комнате стало очень тихо. Одни придумывали, как бы половчее уклониться от ответа, если спросят именно их, другие соображали, как бы так получше со своим ответом выступить и чем его украсить, чтобы произвести на сурового профессора блестящее впечатление.

Александр, рассеянно наблюдая за тем, как Алексис Полев изо всех сил пытается слиться с конторкой, усиленно размышлял. Как бы так ввернуть, что знаменитый «чернокнижник» и «колдун с Сухаревой башни» писал скорее о сатанинской воле, чем о божьей? И как покрасивее с этим связать его мысль об обязательной стойкости чародейского духа?

– Вы позволите, профессор? – голос черноволосого юноши в первом ряду, негромкий и будто лишенный выражения, разрезал тишину. Вислоцкий. Нет, все-таки от этой его манеры говорить, будто заводной механизм, всякий раз мороз по коже!

– Прошу, господин Вислоцкий, – Вильгельм Карлович сделал приглашающий жест.

– Яков Брюс писал, что причина как успехов, так и неудач, в том числе срывов и экспериментаторских казусов, всегда в самом чародее. – Со своего места Александр видел профиль Вислоцкого и с неожиданным раздражением думал о том, сколько уверенности в холодном, ровном голосе и невозмутимом лице польского князя. Вислоцкий между тем продолжал: – По его мысли, если чародей обладает достаточными знаниями, решителен в стремлении и хорошо понимает его последствия и смысл, ничто не может ему воспрепятствовать, кроме него самого. Тот, кто стоек духом, знает себя и свою силу, идет верным путем, избегнет и малых, и больших ошибок. Тот же, чья воля слаба, кто запутался в себе и своих страстях, может стать источником множества промахов и… казусов. – Несколько секунд Вислоцкий помолчал, а потом вдруг иронически улыбнулся и прибавил: – Хотя, надо сказать, влияния высшей воли Брюс тоже не исключал, порой даже склонялся в ее пользу. Только не божьей, а сатанинской. – Улыбка стала шире: поминать вслух сатану прямо посреди классной комнаты, во время урока ему явно доставляло удовольствие.

Александр быстрым взглядом окинул класс. Полев, все еще не слишком заинтересованный, яростно пытался подсунуть Рощину какую-то записку. Озерцев сосредоточенно баюкал пострадавшую руку. Тулупов и еще несколько человек прислушивались, и было видно, что они чем-то взбудоражены. Лорингофен низко опустил голову и выглядел донельзя подавленным.

– Оставим разговоры о сатане да бесах, господин Вислоцкий, – поморщившись, Вильгельм Карлович повел рукой, будто хотел туман перед лицом разогнать. – Их, увы, слишком много в работах о магической науке, если эти работы написаны католиками. – При этих словах Вислоцкий едва заметно вздрогнул и выше вздернул подбородок. – Хм, да. Так уж есть, не сказать, что в обиду… Но дело-то не в чертях, да. Дело в той самой воле, тут покойный господин Брюс был всецело прав. Что скажете на это? А, Лорингофен?

Класс затаил дыхание в ожидании ответа Феди, а тот еще несколько секунд буравил взглядом темное дерево конторки, потом поднял на профессора глаза. Горящие обидой, злостью и каким-то особенным упрямством.

– Вильгельм Карлович, я не думаю, что моя воля слаба, – тихо, но вполне отчетливо произнес Федя. Его длинные пальцы так и впились в конторку.

– Вот как? – Профессор, кажется, был заинтересован.

– Да! – Федя сдерживался, но в его голосе звучало все больше напора: – Я много упражняюсь, я знаком с разными методами, я чувствую материалы, как… как иногда моряки чувствуют ветер. Я… избегаю страстей… – При этих словах Алексис Полев оторвался от перешептываний с Рощиным и недоверчиво уставился на него. – Любых. Знаю свой путь. Я действительно не думаю, что воля изменила мне, – под конец Федя стиснул крышку конторки так, что на мгновение Александр испугался, как бы он ее вовсе не отломал.

– Что ж. – Профессор, все это время стоявший за кафедрой, снялся с места и зашагал по классной комнате. – Что ж… Если вы в этом уверены, Лорингофен, то к исходу урока ответьте мне, что в таком случае послужило причиной вашего промаха? И продемонстрируйте успешную трансформацию. Тогда я полностью зачту вам сегодняшнее задание. А пока, господа, – он обвел студентов внимательным взглядом, – вернемся к делу, проверку ваших работ никто не отменял.

Остаток урока прошел в сосредоточенном молчании: Вильгельм Карлович не был настроен вновь тратить время на праздные разговоры о воле и магии, а студенты успели усвоить, что делать что-то поперек его настроения себе дороже. Разумеется, Вильгельм Карлович не нарушал правила Корпуса и не поднимал ни на кого руку. Не позволял он себе и чрезмерной словесной горячности, но все знали: если самонадеянно привлечь к себе внимание, а после продемонстрировать недостаточные умения, он спуску не даст – пожалеешь, что на свет родился. Нет, стоило Вильгельму Карловичу впасть в сумрачную задумчивость, за которую он заслужил в Корпусе прозвище Туча, – как все становились шелковыми. Впрочем, Александр втайне полагал, что в случае с Полевым этот шелк запросто обернется посконью: соученику надо просто придумать безобразие, подходящее для сурового Тучи.

Тем не менее сейчас даже Полев был тих, мил и вежлив: когда профессор пошел по рядам, чтобы проверить работы учеников, показал ему свой ножичек-ятаган, кратко рассказал о трансформации и продемонстрировал остроту предмета на оставшемся лоскуте ткани. Они с Рощиным, как всегда, упражнялись вместе, потому и с Вильгельмом Карловичем говорили, дополняя и расцвечивая мысль друг друга. Профессора этот дуэт, кажется, забавлял, но кивал он вполне одобрительно. Таких же кивков от него удостоились молчаливый Вислоцкий, Озерцев, который, несмотря на внезапную встряску, сумел закончить упражнение и подрагивающими руками продемонстрировал наставнику результат. Вильгельм Карлович расщедрился на несколько похвал для Тулупова и сдержанное «принято, господа» в адрес его соседей, затем взглянул на работу Александра и после короткой паузы негромко усмехнулся:

– Прекрасно выполнено, Елецкий. Миниатюрная копия парадной шпаги генералиссимуса, не так ли? – Аккуратно взяв оружие за рукоять, он внимательно осмотрел его, взвесил на ладони, коснулся острия. – Прекрасно. Даже слишком. Я наблюдал за вами, вы едва уложились в отпущенное время и долго не могли приступить к работе, вероятно, боясь несовершенного результата. Вам следует избавиться от этой робости, и чем скорее, тем лучше. Полагаю, мы поработаем над этим, да-да, – с этими словами Вильгельм Карлович двинулся дальше по классной комнате.

Нахмурившись, Александр уставился на свою работу, покрутил крошечную шпагу в руках. Разве дело в робости? Разве из-за нее он так медлил, а не из желания добиться идеала? И как можно не опасаться несовершенства, зная, как дорого может стоить промах юстициара? Что же тогда Вильгельму Карловичу не по нутру? Задумчиво взвесив шпагу на ладони, Александр бросил быстрый взгляд в сторону преподавателя и решил непременно подступиться к нему с вопросами: не отделается, пока не разъяснит все в деталях. Как же исправить промах, если даже не понимаешь до конца, в чем он состоит?