Корпус тайных наук - Мирович Саша - Страница 4

Раннее утро пятнадцатого октября выдалось пасмурным и дождливым, до того темным, будто сегодня и вовсе не рассветало, и оттого держать глаза открытыми и хоть что-то соображать было трудно. Александр, наверное, и вовсе проспал бы урок, если бы не Жанно – Иван Рощин, который жил за стенкой и завел привычку каждое утро барабанить в двери к соседям справа и слева и будить их. Сам он каким-то чудом всегда просыпался именно в то время, которое задумал, начинал день с умывания ледяной водой и прогулки, и, кажется, это «спартанство» отлично влияло на его ум и способности.

По крайней мере, сейчас он удовлетворенно рассматривал темный металлический брусок, который в его руках уже успел побывать и кедровым, и вырезанным из чистого лазурита. Невозможно было не позавидовать: брусок самого Александра так и оставался пока странной полугранитной-полустальной помесью и взирал на него со стола с явной укоризной.

– Отстаете, Елецкий, – строго повысил голос Вильгельм Карлович Берендт, проходя мимо его стола. – От-ста-е-те! – отчеканил он четче и еще громче.

Высокий, широкоплечий, крепко сбитый, профессор напоминал полного сил першерона. Добротный коричневый сюртук добавлял его облику основательности. Грубоватые, крупные черты лица сделали бы, наверное, Берендта похожим на зажиточного немецкого фермера, если бы не взгляд глубоко посаженных темных глаз. На студентов профессор Берендт смотрел пристально и взыскательно, в его присутствии хотелось держать спину прямо и справляться с работой так, чтобы заслужить хоть пару слов похвалы.

Александр нахмурился, водя по бруску пальцами и мысленно ища сопряжение. Почему-то считалось, что юстициары воспринимают магию предметов и материалов как родственную, потому с упражнениями на изменение их природы и свойств справляются легко, но то, должно быть, немецкие юстициары, с которыми Вильгельму Карловичу привычно иметь дело. В себе Александр подобных талантов не ощущал и чувствовал к Рощину какую-то ревнивую злость.

Ну же, где сопряжение? Где?!

– Итак, господа, – Вильгельм Карлович говорил неспешно и наставительно. – Прошу внимания тех, кто закончил со вторым этапом трансформации. Придайте металлической заготовке форму, заострите ее достаточно, чтобы рассечь лежащие у вас на столах лоскуты материи, а после – затупите. Достаточно, чтобы тот, кому вы передадите ваш металлический предмет лезвием вперед, не порезал пальцы. Прошу!

Вокруг завозились, зашептались, несмотря на строгие взгляды, которые Вильгельм Карлович то и дело метал по сторонам. Кто-то приглушенно фыркнул от смеха, будто и не нагоняло только что на всех сонливость пасмурное утро. Александр окинул быстрым взглядом класс и, раздосадованный, невольно сжал крепче зубы: неугомонный Алексис Полев крутил в пальцах столовый нож, напоминающий ятаган, и норовил, кажется, впечатать в клинок стихотворные строчки; обстоятельный и аккуратный Павел Тулупов предпочел похожий прибор, только без всяких изысков, и уже рассек полотняный лоскут; Рощин проделал то же самое остро отточенным кортиком. Один Александр, кажется, считал ворон и никак не мог справиться с элементарной трансформацией! Хотя нет, не один: вон Федя Лорингофен озадаченно смотрит на плоский синий камень перед собой.

– Елецкий! – раздалось почти над ухом в подтверждение того, что ворон и правда пора бы перестать считать, и Александр поспешил вернуться к работе.

«Ну же! – Он медленно, глубоко вздохнул, позволяя себе успокоиться, будто сливаясь с синими жилами самоцвета. – Вот сейчас…»

Поддаваясь его воле и усилию, брусок превратился в лазуритовый, потом обернулся сталью и, наконец, принял форму тонкого стилета. Александр коротко улыбнулся, скользнул по клинку обеими ладонями, заостряя его, и почти закончил, когда раздался крик боли. Тут уж никто не обвинил бы его, что он попусту отвлекается: на такой вопль, наверное, и с первого этажа сейчас прибегут. Александр аккуратно отложил стилет, чтобы не тревожить только что измененный материал, и приподнялся.

В дальнем углу класса явно разворачивалась драма.

– Все хорошо! Уверяю вас, все хорошо, господа! – голос просительный, мягкий и при этом звенящий от напряжения. Наверное, из всех них один Антон – Тося – Озерцев и способен успокаивать других, когда ему больно!

Он, с его необычайной добротой к каждой твари божьей, очень располагал к себе, и сейчас Александр подался к его конторке, чтобы помочь. Вокруг уже столпились студенты, так плотно, что самого Озерцева и не разглядеть было, только слышались встревоженные голоса.

– Да где же хорошо, если я тебя до крови поранил?! – Возмущение пополам с тревогой. Так яростно тревожиться умеет только Лорингофен.

– Да что ж, что поранил?! Федя, не топчись! Дай лучше платок, успеешь еще омыть раны слезами, – поровну досады, заботы и насмешки. Алексис Полев, кто же еще?

– Лорингофен, почему, если что-то идет не так с опасными материалами и механизмами, дело непременно в тебе, а? – А вот тут уже злая издевка, вальяжно-небрежный тон. Поль Тулупов не умеет держать на привязи язык. Без него никак, когда у кого-то что-то не ладится.

Досадливо поморщившись, Александр шагнул вперед. Не то чтобы он сомневался в способности Озерцева или Лорингофена справиться без его заступничества – сомневаясь в человеке, показываешь, что заведомо ставишь его ниже себя, – но посчитал нужным быть рядом. Неважно, серьезная там беда или ерунда какая-то, но Тулупов и Полев – отличная компания, чтобы затеять внезапную свару, и наверняка прескверная, если кто-то ранен.

Похоже, ровно те же мысли посетили кудрявую голову Рощина: одновременно с тем, как Александр нырнул в толпу студентов, тот оказался рядом – вместе с профессором, которого успел привести.

– Что происходит, господа? – Вильгельм Карлович возвышался даже над самым высоким из учеников. – Позвольте пройти, расступитесь же. – Студенты послушно дали ему дорогу. – Озерцев, позвольте, я взгляну. Так, что у нас тут?.. – Профессор, хмурясь, стал рассматривать перечеркнутые глубоким порезом пальцы Озерцева. Белая манжета, конторка, полотняный лоскут, который использовался для практики, – все было щедро заляпано кровью. – Так-так… – Вильгельм Карлович накрыл пострадавшие пальцы широкой ладонью. – Что ж, обычный порез, насколько могу судить, хоть и глубокий, не ощущаю никаких признаков магической деструкции. Позвольте, пока сделаем вот так. – Он аккуратно перевязал руку Озерцева своим платком. – Однако после обеда потрудитесь заглянуть к доктору во флигель, пусть удостоверится…

– Но, Вильгельм Карлович! – не выдержал Лорингофен, который все это время стоял рядом с совершенно несчастным видом, переводя взгляд с друга на профессора и обратно. – Это же не какое-нибудь оружие или яд, я ничего такого в магическое действие не вкладывал, да и не умею пока этого. Я при всем желании не смог бы причинить Тосе… то есть Озерцеву, вред. А у меня и быть не могло такого желания! – Он так разволновался, что стал белее снега, только скулы пошли красными пятнами.

– Что ты, я же ничего и не говорю… – Озерцев осторожно тронул его за плечо, не совсем, похоже, уверенный, как друга успокоить.

– Мне кажется, это просто казус, – неожиданно для самого себя громко сказал Александр и мгновенно привлек внимание окружающих. – Здесь не из-за чего виниться или переживать, – прибавил он чуть тише, но все так же твердо.

– Как-как, господин Елецкий? – Вильгельм Карлович чуть улыбнулся, его очки в стальной оправе блеснули, как отточенный ланцет.

– Произошел неуспешный казус, какие бывают при магических экспериментах или практических занятиях. – Александр смотрел на профессора. – В «Законах и правилах о практическом приложении навыков колдовских и алхимических» Якова Вилимовича Брюса^[1] говорится об этом. Он пишет, что неуспешные казусы возможны, даже если практикующий чародей полон сил, правильно вложил стремление и достаточно знает о своем деле. Хватит неудачного стечения обстоятельств, луча света или звука, который отвлечет, случайной мысли… Чародей ослабит внимание, магия вырвется из-под контроля, как строптивое животное, и возникнет казус. «Магия капризна», – осторожно закончил он прямой цитатой автора знаменитого руководства. – Яков Брюс, запись от сентября 1723 года.