Развод - Таубес Сьюзен - Страница 25

В конце недели ребе слег с лихорадкой и через десять дней скончался. Так бывало со всеми мужчинами рода Ландсманнов.

После этого всех волновало только одно: чтобы жена любимого сына ребе Моше родила мальчика, которого назовут в честь деда.

На пятом месяце беременности Камиллу свекровь и золовки принимали ласково. В том, какого пола будет ребенок, сомнений быть не могло. «Как там наш маленький Моше?» — спрашивала свекровь, с непривычной нежностью обнимая невестку.

По словам Ольги Ландсманн, акушерка сообщила, что Рудольф Ландсманн ворвался в роддом с криком: «Мой сын! Где мой сын?!» Ему показали извивавшегося младенца, и Рудольф бросился к телефону.

Ольга, невестка Рудольфа, вызванная на место торжествующим звонком, вгляделась в ясноглазого, розовощекого младенца в платочке — любопытная подробность, должно быть, платок повязали, чтобы защитить ушки новорожденного от сквозняков; и акушерки, и тетка заметили, что в таком виде младенец похож на крестьянскую девочку. Невестка Рудольфа вскинула брови. «Кто сказал, что это мальчик?» — спросила она и сняла с новорожденного не платок, а подгузник, и, помолчав многозначительно, вновь спросила акушерок и сконфуженного отца: «Кто сказал, что это мальчик?»

По словам той же тетушки, Рудольф Ландсманн сперва побелел, потом побагровел. «Не может такого быть», — выдавил он и ринулся прочь из палаты. Впрочем, не прошло и часа, как к нему вернулся нормальный цвет лица, и Рудольф, не глядя ни на невестку, ни на кого бы то ни было, приблизился к кроватке. Взял младенца на руки, прижал к груди и, не обращая внимания ни на кого, принялся баюкать его и ворковать с ним. Когда Ольга собралась уходить, Рудольф поднял глаза:

— Мама уже знает…

Остается только гадать, как отнеслась Камилла к тому, что у нее родилась именно дочь, — с облегчением или досадой. Тридцать лет спустя Камилла признавалась дочери, что жалеет, что родила всего одну девочку, а не трех, — следовательно, едва ли жалела, что не родила сына. Впрочем, материнство не исправило характер Камиллы — или, в терминологии Рудольфа Ландсманна, не излечило ее от невроза, — но отчасти в этом было повинно семейство Ландсманн.

«Вылитый отец! Настоящий Ландсманн!» — ворковали они, обступив колыбель младенца, присваивали его по изгибу носика, форме губ, малейшему его движению или звуку. Камилла играла роль, отведенную ей в семейном сценарии. Она родила ребенка. Она больше не нужна. У Руди теперь есть любимица. А у нее будут свои любимцы.

Развязка семейной драмы наступила весной 1938 года: Камилла объявила, что выходит замуж за молодого журналиста Золтана Витези; Рудольф согласился на развод. Двенадцатого марта в Австрию вошел Гитлер. Когда Исидор и Ольга Ландсманны увидели, что над австрийским посольством ровно напротив их окон развивается нацистский флаг, решили эмигрировать в Америку и уговорили Рудольфа с десятилетней дочкой к ним присоединиться.

Путь от ортодоксальной синагоги в Галанте к трехэтажному каркасному дому в Гарфилде, штат Нью-Йорк, выдался для Рудольфа Ландсманна долгим. Рассказчице нужно передохнуть. В честь ее отца назвали флигель недавно построенной психиатрической лечебницы, и рассказчице надо лететь в Гарфилд на церемонию открытия и торжественный ужин. Отец попросил ее приехать днем раньше и провести с ним выходные. Как тут откажешь?

Он звонит уточнить время ее приезда, волнуется, извиняется:

— Я понимаю, тебе это некстати и в тягость, — говорит он. — Ты же знаешь, как я отношусь к общественным торжествам. Но порой приходится снисходить к чужим слабостям…

Она уверяет, что ему не о чем беспокоиться, и пусть в других ситуациях он не может рассчитывать на нее как на дочь, она понимает, что требуется от нее в торжественных случаях. Не явиться на подобное мероприятие просто немыслимо.

— Вот и я так думаю, — произносит он с удовлетворением и уточняет: — Ты получила мое письмо? Я написал длинное письмо с ответами на твои вопросы. Завтра должно прийти. С чего ты вдруг этим заинтересовалась?.. Я мог бы рассказать много больше. Но ты ведь скоро приедешь.

ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, как справлялась моя мать в Галанте. У нее было двенадцать детей. Двое умерли. Она или ходила беременной, или кормила грудью. Так что менструации у нее были редки. После родов мать лежала в постели не больше дня. Вставала и бралась за дело. А когда приходили гости, быстро прыгала в кровать и принимала поздравления.

СЛУЧАЙ С ЯБЛОКОМ

Мать приготовила нам с собой завтрак в школу. Мы стояли у двери, собирались идти в школу. Передо мной были два или три брата. Мать вручила каждому из нас по пакету. Я стоял последним. Мать подошла ко мне и дала мне яблоко, чего другие не получили. (Фрукты были редкостью.) Остальные заметили, и нам с мамой было неловко. Все мои братья — те, что были передо мной, — меня ненавидели, хотя и не показывали этого. Только мои догадки. Я был средним. Старшие пытались мною командовать, младшие — помыкать. Все ко мне приставали. Я воевал и с теми, и с другими. Я держался особняком, но я был сильнее. («Der Starke ist am mächtigsten allein»[75] — Фрейд о себе, цитируя Гёте.)

СМЕРТЬ МАЛЫША САМУИЛА

Было мне года два или три. У меня был прелестный младший братишка, я любил его больше всего на свете. Он заболел. Тогда еще не было сыворотки от коклюша и дифтерии, не было антибиотиков. Самуил умирал. Его положили в мастерской в деревянную колыбель. В мастерской собрались люди. Как водится, читали псалмы. Моя мать и две сестры стояли там же, бок о бок. Старик-еврей держал у губ Самуила гусиное перышко, чтобы поймать тот миг, когда перышко уже не шелохнется от дыхания Самуила. Внезапно старик воскликнул: «Шма, Исраэль!» («Слушай, Израиль!»): это значило, что брат мой скончался. Я незаметно для прочих наблюдал за происходящим. И чувствовал, что жизнь невозможна, горька, что опасности велики, что все эти люди могли бы и постараться не дать моему любимому младшему брату умереть.

Я проводил все время с другими мальчишками во дворе синагоги, в котором жила наша семья. Дважды в день ходил на богослужение. В синагоге всегда горел неугасимый светильник. Огонек мерцал. Мне говорили, что в здании синагоги обитают духи усопших и, когда живые приходят молиться, духам усопших надо напомнить, что живые идут на службу и духи должны удалиться. Встречаться тем и другим не положено. Поэтому я следовал за шамесом, синагогальным служкой, обязанным, помимо прочего, отпирать дверь синагоги. Дверь была тяжелая, толстая. У шамеса был большой ключ. Он стучал в дверь тяжелым ключом, напоминая, призывая духов уйти. От этих стуков в двери образовалась вмятина. В синагоге было особое кресло, на котором делали обрезание. Крайнюю плоть складывали в коробочку, крепившуюся сзади на спинке кресла. Мы с мальчишками как-то раз залезли в эту коробочку и разбросали по полу иссохшую крайнюю плоть.

КАК СТАРУХИ В ГАЛАНТЕ МОЧИЛИСЬ НА УЛИЦАХ

Я часто наблюдал следующую сцену. (Общественных туалетов в Галанте не водилось, помочиться можно было разве что дома.) Две женщины — всегда это были женщины — при встрече останавливались на улице поболтать. А когда расходились, на месте, где они стояли, оказывалась лужа. Прежде там было сухо. И уже много позже, учась в медицинском, я понял, что старухи могут проделать это, (особо) не замаравшись. (Женщины тогда носили длинные платья.)

КАК МОЙ ОТЕЦ ХОДИЛ ИЗ ДОМА В СИНАГОГУ

Молиться он начинал, выходя из дома в синагогу. И молился, пока не усаживался на свое почетное место в синагоге. Никто не осмелился бы ему помешать. Уходя из синагоги, отец останавливался поболтать с кем-нибудь из общины. И в такие минуты был подобен королю. (Нынешние раввины из реформистов не брезгуют и обменяться сальной шуткой с членами общины.)