Развод - Таубес Сьюзен - Страница 24

Рудольф Ландсманн в ту пору решил, что его пощадили, поскольку новым властям требовались доктора. И лишь через несколько лет открылось еще одно обстоятельство: оказывается, он был и в другом черном списке, а именно у коммунистов, намечавших расстрелять его годом ранее, в 1920-м. Список состоял из четырех бывших членов клуба «Галилей»: их — либералов, но не марксистов — требовалось казнить первыми, дабы установить порядок. Список этот подали некоему высшему чину в правительстве коммунистов, в студенчестве бывшему завсегдатаем «Галилея»; в ожидании подписи эта бумага лежала в ящике его стола. Высший чин, как выяснилось, приказ не подписал. Его и не торопили: в те дни казнили так массово и поспешно, что недостачу в полдюжины трупов никто не заметил. А список, куда попал и Рудольф Ландсманн, так и лежал в столе; быть может, чиновник откладывал дело на завтра или на послезавтра — или убеждал себя, что всего лишь откладывает; некогда они с Ландсманном проводили в «Галилее» приятные вечера, вместе играли в футбол, можно сказать, дружили, — но все-таки ныне этот чиновник занимал высокий пост в правительстве коммунистов.

Долгие годы спустя бывший чиновник в Вене рассказывал Рудольфу Ландсманну, что просто не мог поступить иначе и, когда получил ту бумагу, сразу ее сложил, спрятал в ящик стола, а подписывать не собирался. Там она оставалась и после того, как режим пал, а чиновник бежал в Вену; там ее в 1921-м обнаружили полицейские. Рудольфу Ландсманну повезло, что в 1920-м он был в черном списке коммунистической партии. Новая власть сочла его, как бывшего члена «Галилея», политически неугодным, но тот факт, что коммунисты планировали пустить Рудольфа в расход, заставил ее передумать. Тем более что врачей действительно не хватало. В ту пору, когда Ландсманна вызвали на допрос, он днями работал в двух больницах, а ночами по шесть часов дежурил в третьей. Как он умудрялся? Приходилось крутиться. То было время экономического кризиса. Пивовар разорился и перебрался с женой в жалкую конуру к Камилле и зятю (который платил за квартиру). Рудольфу еще повезло, что у него были три работы.

Двух из трех своих мест он лишился в кризис 1922 года. Отцу его нездоровилось, жаловалась мать, тесть повредился в уме, Германн, единственный брат, которого Рудольф любил, эмигрировал в Канаду, с женою не ладилось. В одно прекрасное утро 1922 года Рудольф пошел в американское консульство и подал документы на визу. А поскольку до полудня делать ему было нечего, он зашел еще в семь консульств и подал документы на визу в Египет, Австралию, Палестину, Канаду, Аргентину, Гондурас и Танганьику[73].

Через месяц он получил из американского консульства извещение о том, что ему дали иммиграционную визу сроком на два месяца считая со дня выдачи, но к тому времени в жизни Рудольфа наступила неопределенность. У него было шестеро частных пациентов, его кандидатуру рассматривали на внештатную должность в городской лечебнице для душевнобольных, он дописывал книгу, которая должна была его прославить (он в это верил), да и жена, прогостив две недели у сестры, казалось, образумилась. И вдобавок сообщила ему, что беременна. Не время срываться с места — а учитывая, что все так неопределенно, два месяца слишком мало, чтобы принять столь важное решение. В тот день, когда Рудольф подавал документы на визу, он рассчитывал, что всё бросит. Он планировал ехать один. Он не думал ехать с женой, тем более беременной. Рудольф убрал консульское письмо в ящик стола и продолжил работу над книгой: та, как он и предполагал, немедленно принесла ему славу. Вскоре он перебрался в квартиру, где у него был собственный кабинет, а еще через два года у него появилась квартира из десяти комнат в одном из лучших кварталов Пешта, в нескольких улицах от Парламента.

Для семейства Ландсманнов женитьба Рудольфа на одной из «девиц Риппер», причем младшей, разведенке на момент их брака и вдобавок Schmatte[74], как подозревали его родители, стала огромным разочарованием. Послевоенные годы вообще принесли семейству массу разочарований и кое-чего похуже разочарований — горе и стыд: один из их сыновей скрылся с чужими деньгами, другой стал футболистом (читай: шалопаем), третий покончил с собой. Горе и стыд из-за этих и прочих сыновей и дочерей, которые, считали родители, живут в бедности и несчастье, переносили молча. Если умер сын или дочь вышла замуж за раввина из ортодоксов, родила двоих детей, но в браке несчастлива, тут уж ничем не поможешь. Но с браком Рудольфа родители не смирились. Этого несчастья можно было бы избежать. Рудольф тоже несчастлив; жена усложняет ему жизнь и не рожает детей.

Если верить молве, Камилла постоянно ходила на консультации к лучшим специалистам в новой науке, лечившим ее от безумств, а в свободное время этим безумствам предавалась. Безумства ее заключались в том, что она крутила романы во вкусе девятнадцатого века (на русский манер в его искаженном австрийском виде), в основном с военными; щеголяла на людях в дерзких, соблазнительных, чересчур откровенных нарядах; предпринимала затеи в сфере финансов и искусства, заканчивавшиеся крахом.

На романы мадам Ландсманн и муж, и его родственники смотрели косо — правда, по разным причинам. Мать и сестры Рудольфа считали, неверность его супруги настолько возмутительна сама по себе, что тут и добавить нечего. Как рассказывала впоследствии Ольга Ландсманн, невестка Рудольфа, женщина более рассудительная, всех возмущала неосмотрительность Камиллы. Иными словами, глупость. «Дело не в том, что Камилла творит, — втолковывала Ольга деверю, — но почему я должна об этом знать? И почему это должно доходить до ушей твоей бедной матери?» Рудольф соглашался: дело именно в этом. Романы Камиллы — это все несерьезно. Дело в том, что она выставляет их на всеобщее обозрение, ищет всеобщего обожания; как объяснить Ольге, не читавшей Фрейда, что жена его не то чтобы неверна (впрочем, Ольгу это, кажется, тоже заботило мало), у нее невроз, она над собою не властна, но, возможно, через несколько лет психоанализа она это преодолеет. Как она крутит романы, какие выбирает наряды и антураж; тот факт, что все ее любовники обязательно на виду: военные, сановники, известные художники и так далее, — словом, при ее неврозе все это обычное дело. Она выставляет себя напоказ вовсе не для того, чтобы уязвить или опозорить мужа, вовсе нет, настаивал Рудольф, и невестка его круглила глаза, она явно считала его идиотом, «…муки совести терзают бедняжку!».

— Шлюха, — восклицала Ольга, — такие женщины были и до Фрейда с его новомодными рассуждениями о комплексах и навязчивости. Тут нет ничего нового: женщина испорченная, тщеславная, эгоистичная пользуется мужчиной, дурачит его; твоя Камилла в этом не первая.

— Это болезнь, — доказывал Рудольф. — Я и не говорил, что Камилла первая. Таких случаев тысячи. Болеет все человечество. Она — классический пример.

— А я говорю, она шлюха.

— Мы, психоаналитики, называем это болезнью.

Чем богаче и знаменитее становился Рудольф, тем горше семейство оплакивало его бездетный брак, вызывавший лишь стыд да жалость. Разведись с ней. Сделай ей ребенка, зудели родственники. В свое время случился и ребенок, и развод.

Когда Камилла объявила — в седьмой раз за последние десять лет — о своем благословенном положении, ей не поверили. Беременность шесть недель, а она не зеленеет лицом? На восьмой неделе беременности Камиллы события приняли неожиданный оборот. С самой войны ребе Моше нездоровилось, а ныне явно настали его последние дни. На это ясно указывали все знаки, хотя ребе слег с пустяковым бронхитом: незадолго до появления ангела смерти все мужчины из рода Ландсманнов повреждались в уме.

— Все это очень странно, — заметил как-то раз за столом ребе Моше. — Ем, ем, а ничего не выходит.

И так, утверждал ребе Моше, уже две недели.

На следующий день его младший сын, студент-медик, настоял на том, чтобы сопровождать старика в ватерклозет. Был шабат, и жена ребе сидела с невестками; Камилла надела модное платье для беременных, хотя бабушка Ландсманн, бесцеремонно ощупав ее живот, нашла, что он совершенно плоский. Дамы сидели с открытой дверью, ребе прошел через их комнату к себе в кабинет, вздыхал: «Ем, ем, а ничего не выходит», а юный Беньи, с куском экскрементов в каждой руке, воскликнул: «Пап, ну пап, посмотри!»