Шайтан Иван 12 (СИ) - Тен Эдуард - Страница 15

Два дня, выделенные на обдумывание мысли о создании иррегулярного горского полка, я практически обосновал и даже кратко составил структуру полка. Иррегулярность позволяла маневрировать в вопросах, когда их обычаи вступали в противоречие с уставами, — не беря в расчёт всякие положения и инструкции по несению службы. К моему удивлению, докладная записка Лермонтова во многом совпадала с моим видением создания полка. Возможно, то, что он в прошлом гусар и отменный кавалерист, позволило ему более детально и стройно описать необходимые службы и подразделения тыла. Князь Андрей по своему профилю — пехота и имел слабое представление о службе кавалериста.

Прочитав доклад Миши, я пришёл к выводу, что лучше него на должность командира полка никто не подойдёт, что и озвучил ему.

— Знаешь что, Михаил. Когда выйду с предложением о создании горского полка, буду настаивать на назначении тебя командиром полка с присвоением войскового старшины.

— Пётр Алексеевич, обязательно так? — нахмурился Андрей.

— Загибай пальцы, Андрей. Во-первых, Михаил кавалерист, гусар и отличный наездник. Это самое важное, чтобы иметь авторитет среди горцев. Хороший рубака и стрелок, джигитовка на высоком уровне. Жена у него аварка — это тоже имеет большое значение. Ну и, между нами говоря, он наш человек. Можешь предложить лучше?

Андрей окончательно расстроился, понимая, что крыть ему нечем.

— Прав командир, — вздохнул Егор Лукич. — Ну а чего, Андрей Владимирович, лучше не найти, да и как командир Михаил Юрьич ого-го. Видал, как в бригаде всех к ногтю прижал. Сотники вздрагивают, ежели он с проверкой приезжает. Даже Ерёма Веселов старается затихариться, а этот завсегда норовит поперёк вставить.

— Ерёма заматерел и подрос как командир, ставь его начальником штаба, — рассмеялся я.

— А на батальон кого? — совсем расстроился Андрей.

— Ты же командир бригады, князюшка, вот и принимай решение. Атаман перечить не будет. Если возникнут трудности или другие заминки — сразу доклад мне, продавим своим авторитетом. Только поторопитесь: в середине декабря тронусь в Петербург. Перед отъездом буду в Тифлисе — к тому времени формирование полка должно начаться. Тренировка — во время движения к месту квартирования. О чём сообщу позже.

Впрочем, Михаил, не тяни и не жди разрешения сверху. Приказ о формировании полка будет, пока что держись за моим приказом. Полк четырёхсотенного состава, по казачьему образцу, но с учётом особенностей каждого сообщества. С первых шагов приучай к дисциплине — на чём хочешь опирайся, но они должны выполнять твои приказы.

— А где квартировать будем? — спросил Михаил.

— Позже, Миша. Оговорю всё с князем Воронцовым — и получишь приказ.

На этом все дебаты на тему полка я закрыл.

Париж. Предместье Жен-Мар.

Александр Сергеевич Пушнов, он же штабс-капитан Струев Александр Сергеевич, сидел на очередном сборище эмигрантов-революционеров. В последнее время эти собрания стали чаще, осмысленнее и целенаправленнее. Обсуждался вопрос о помощи французским и немецким революционным сообществам различного толка, которые активно готовились к выступлениям народных масс. Как узнал Пушнов, тайно собиралось оружие и планировалось вооружённое противостояние с правящими домами Франции и Германии — а это уже было серьёзно.

Пушнов передал тревожное сообщение князю Иванову-Васильеву и предупредил княгиню Ливен о грядущих событиях, посоветовав ей обезопасить своё имущество во Франции и самой вернуться в Россию.

От горячих лозунгов и воззваний господа революционеры перешли к серьёзной подготовке попытки провести активные действия в Москве, Киеве и Малороссии. В Галицию, Венгрию и Прагу засылались эмиссары. Не остались без внимания Берлин и Вена. Готовилась грандиозная весна революций по всей Европе.

В конце ноября Бакунин пригласил Пушнова к себе для серьёзного разговора. В квартире Бакунина тот встретился с Ружским и Дятловым — боевиками правого крыла, ярыми сторонниками вооружённого свержения власти в России.

— Дорогой наш Александр Сергеевич, — как-то уж слишком доброжелательно начал встречу Бакунин, — мы приняли решение направить вас в Москву с особым поручением.

— Но, Михаил Александрович, я не могу и не готов возвращаться в Россию, тем более в Москву, — изобразил растерянность Пушнов.

— Александр Сергеевич, в отличие от нас вы не находитесь под пристальным наблюдением жандармов. Для них вы всего лишь вольнодумец, не представляющий опасности для государства. Поручение совсем простое. Вы перевезёте небольшой багаж, ничего запрещённого. Вас встретят в Москве.

— Право слово, господа, — нерешительно промямлил Пушнов, — если вы действительно не поручите мне везти ничего запрещённого…

— Только письма, несколько векселей Лионского банка и инструкции на словах. Я дам вам записи, которые нужно запомнить и передать тому, кто вас встретит. Если вы действительно разделяете наши взгляды, то сможете присоединиться к нашей борьбе. Я верю вам, Александр Сергеевич, и уверен в вашей порядочности.

— Но я хотел бы остаться и принять участие в планируемых выступлениях французских товарищей. Многие немецкие эмигранты уже уехали на родину.

— Александр Сергеевич, вы важны для нашей борьбы в России. Так что готовьтесь.

Пушнов стал готовиться к возвращению в Россию. Как порученец, он имел возможность выйти на действующую подпольную организацию революционеров в Москве. Необходимо вскрыть её и предотвратить планируемое революционное выступление.

«Земля и воля» — недавно организованное общество — начало быстро расширяться и приобретать форму серьёзной организации, что вызывало опасения у Пушнова. В Петербурге, скорее всего, не знают о ней в том объёме, который удалось узнать Пушнову за последний месяц. Его частично допустили к ядру организации.

Ружский был сторонником активных действий и был хорошо знаком жандармам, как и Дятлов. Если Ружский являлся идейным вдохновителем, то Дятлов — хорошим исполнителем. Поэтому, обдумав всё, Струев решил согласиться с Бакуниным и выполнить поручение товарищей.

Париж. Особняк на улице Сен-Флоринтен.

В старом особняке на улице Сен-Флорентен царил полумрак. Княгиня Дарья Христофоровна Ливен, некогда прозванная «дипломатической Сивиллой», сегодня казалась особенно бледной. Её салон — этот центр тайной дипломатии Европы — редко пустовал, но этот декабрьский вечер был особенным: у камина, в глубоком кресле напротив неё, сидел сам Франсуа Гизо, не только премьер-министр, но, как ему казалось, хозяин всей Франции.

— Вы сегодня мрачны, мой друг, — княгиня, чьё общение с ним давно стала не только любовной, но и политической исповедью, внимательно смотрела на Гизо. — Поговаривают, оппозиция устраивает целую кампанию этих… банкетов. И, кажется, они не намерены останавливаться.

Гизо, небрежно отмахнулся:

— Пусть едят, дорогая Доротея. Это всего лишь уловка, чтобы обойти закон о запрете публичных собраний. Они кричат о реформах, требуют расширения избирательного права, но это лишь пустые лозунги. «Обогащайтесь!» — вот мой совет французам. К чему им политика, когда торговля процветает?

— Но экономика трещит по швам, — тихо возразила княгиня. — Недовольство растёт, как снежный ком. Вчера мне писал Меттерних, он обеспокоен не меньше моего. Говорят о забастовках в Рубе, о голодных бунтах…

— И поэтому я здесь, — Гизо наклонился ближе к огню. — Король поддерживает меня. Мы запретим этот банкет в Париже, и оппозиция поймёт, что шутки кончились.

Ливен покачала головой. Она была одной из немногих, кто действительно знал цену словам. Ещё в Лондоне её прозвали «Сивиллой» за умение предвидеть ход истории, и сейчас её интуиция била тревогу.

— Вы запретите один банкет, завтра их будет двадцать, — сказала она, отставляя чашку с остывшим чаем. — В салонах только и говорят, что о республике. Ораторы вроде Ламартина набирают популярность. А вы, Франсуа, вместо того чтобы искать компромисс, закапываете голову в песок. Ваше упорство погубит и вас, и монархию.