В синем море, в белой пене (СИ) - Распопов Дмитрий Викторович - Страница 42

— Бруно, причаль, его сиятельство передумал мне помогать.

Тот выполнил её приказ, и я вскоре оказался на берегу, куда почти сразу причалили лодки, двигающейся за мной охраны. Бернард протянул мне руку, чтобы помочь сесть в лодку к нему.

— Отказали ещё одной девушке, синьор Иньиго? — иронично поинтересовался он у меня.

Опершись на его руку, я сел на скамейку и философски ответил.

— Не она первая, не она последняя, Бернард.

— Это да, вы у нас юноша видный, — не то шутя, не то серьёзно ответил он, показывая солдатам грести обратно в сторону дворца дожа.

12 февраля 1463 A . D ., Венеция, Венецианская республика

Все последующие дни были наполнены бесконечными встречами с венецианскими нобилями. Причем как совместно с кардиналом Виссарионом, так и по отдельности. Джорджо Лоредан прекрасно знал, чем мы занимались, скупку голосов трудно было утаить, ведь не все соглашались с нами сотрудничать, многие отказывали продавать свой голос, опасаясь что война с Османской империей принесёт больше плохого в их жизнь, чем даст возможностей, но никак этому не препятствовал, поскольку как он признавался мне сам за ужином, ни он, ни дож ещё сами не определились, что же им делать. Если бы не моё предупреждение о силе осман и тому, что войну они с большой вероятностью проиграют, возможно они бы ещё согласились, а так, они пока находились в больших сомнениях.

Жалел ли я, что ему всё рассказал? Конечно нет. Я дал этим показать, что честен с ним и дожем, и по отношению ко мне с их стороны я видел, что они это оценили. Мне позволяли разговаривать со всеми, с кем я просил встречи, а также часто приглашали на ужин только с ними двумя. Как я понял из встреч с другими венецианскими нобилями, Джорджо Лоредан и Кристофоро Моро не рассказали никому больше о моих предупреждениях о возможном проигрыше, видимо они хотели, чтобы остальные нобили приняли решение, основываясь лишь на своих личных ощущениях, чтобы потом не остаться крайними в этой истории.

Так что да, нам было трудно собирать голоса, не имея поддержки дожа и такого сильного клана, как Лоредан, но зато я не испортил отношения с этими людьми, и они всячески мне это показывали. Например Орнелия, как и обещала, привела мне шесть девушек из побочных ветвей рода, и я выбрал одну, ту, что мне больше всех понравилась. Так что для неё во дворце дожа молча выделили покои рядом с моими, дали ей служанок, и она скрашивала мне ночи, просто находясь рядом. Мы с ней договорились на подарок в размере тысячи двухсот пятидесяти трех флоринов, и оба были целиком довольны этой сделкой. Ну и да, я ещё поторговался за оплату, чтобы она не думала, что легко расстаюсь с деньгами.

Вот так, проводя кучу встреч и обрастая знакомыми, и не только среди светской элиты, поскольку я встречался и с епископами, а также пару раз с самим патриархом, которому пожертвовал на ремонт церквей в Светлейшей значительную сумму денег, я и подошёл к последнему, третьему заседанию Сената, на котором должны были определиться с выбором Венеции, вступать ей в войну или нет. Предыдущие два закончились ничем, поскольку у нас не хватало голосов для этого, а с молчавшим дожем и Джорджо Лоредано остальные сомневающиеся, тоже молчали.

Первым взял слово наш неожиданный союзник — синьор Ветторе Каппелло, который рассказал сколько уже турки захватили земель Светлейшей и что они продолжают идти дальше, несмотря ни на какие торговые договоры. Закончил он свою речь тем, что только объединившись с остальной Европой, Венеция может победить в этой войне.

Ему вяло похлопали, когда он закончил и вернулся на место, и поднялся кардинал Виссарион, когда ему дали слово. Я знал, что учитель готовился всю ночь к этой речи, поскольку помогал ему с записями и историческими отсылками, а он использовал меня как колодец памяти, который ничего не забывает. Так что я знал, что его речь прекрасная с точки зрения логики и риторики, оставалось увидеть, как она подействует на венецианцев.

Кардинал занял место у трибуны и перекрестился, прежде чем начать говорить.

— Светлейшие и мудрейшие отцы Республики, отцы Сената, которым судьба и провидение доверили кормило одного из величайших городов всего христианского мира!

— Я, изгнанник из Константинополя и свидетель гибели Восточного Рима, стою сейчас перед вами не как частное лицо, но как голос той крови, которая ещё не высохла на клинках осман, как слёзы вдов и сирот, чьи дома ныне служат конюшнями мусульманских варваров.

— Но не для того, чтобы оплакивать прошедшее, я пришёл к вам, но чтобы предупредить о грядущем. Ибо то, что случилось с Византией, не было концом бедствий, а только их началом. Вчера пал Константинополь. Сегодня под угрозой — Пелопоннес и Негропонт. Завтра — будет вся Адриатика, а послезавтра, если промедлим, — сама Венеция услышит шум турецких вёсел под своими дворцами.

Кардинал трагично покачал головой.

— Не обманывайтесь миром с тираном. Мир, который покупается уступками, есть не мир, но отсрочка рабства. Я знаю, что многие скажут: «Пусть лучше торговля, чем война; пусть лучше договоры, чем меч». Но спросите самих себя: где ныне договоры Константинополя? Где клятвы султана сербам, грекам? Где мир, обещанный тем, кто сложил оружие? Турок соблюдает договор лишь до той поры, пока не станет сильнее. Его вера учит его не верности своим словам, а обману врага. Его государство растёт не правом, а мечом. И всякий мир с ним — лишь пауза для новой войны.

Виссарион Никейский обвёл взглядом присутствующих, указав пальцем на каждую из трибун.

— Венеция не просто город, но страж христианского моря. Вы — щит Италии. Вы — оплот между Европой и варварством. Разве не вы веками сдерживали врагов на морях? Разве не ваш флот был ужасом для пиратов и тиранов? И разве не вам история дала имя защитников христианской свободы?

— Если падёт Венеция — падёт не только Республика, но надежда всей Италии. Генуя будет торговать с врагом у своих ворот, Рим будет слушать турецкие трубы, а Альпы станут не границей, но дорогой для завоевателя.

По мере того, как он говорил, я сам видел, что венецианцы прекращают переговариваться между собой, а начинают слушать его слова, так что к концу его речи в Сенате стояла полная тишина.

— Я говорю вам это не как латинянин или грек, но как христианин. Ибо ныне нет больше ни эллина, ни латинянина — есть лишь одно тело, и если поражён один член, страдает всё тело.

— Вы спросите у меня: что даст война?

— Я отвечу: война даст то, чего не даст мир — честь, безопасность и будущее.

— Если вы выступите сейчас, когда турок ещё занят на Востоке, когда его силы растянуты, вы сразитесь с врагом не у своих ворот, но на чужой земле.

— Если же вы будете ждать, то сразитесь уже не за союзников, но за собственные дома.

— История нас учит: Рим не пал в один день. Он пал потому, что предпочёл отсрочку борьбе. Он покупал мир, пока не купил себе собственное рабство.

Кардинал снова сделал паузу и обвёл твёрдым взглядом людей, сидящих в Сенате.

— Я прошу вас не как легат, но как свидетель. Я видел, как пала империя, которой было тысяча лет.

— Не допустите, чтобы мир сказал: «И Венеция видела опасность — и промолчала».

— Пусть лучше будущие века скажут:

— «Когда варвар угрожал Европе, Венеция первой подняла знамя её защиты».

— Да будет ваша война не ради мести, но ради справедливости; не ради славы, но ради спасения; не ради выгоды, но ради того, чтобы Адриатическое море осталось морем христиан, а не внутренним озером тирана.

— И если падём — падём с оружием в руках, но если победим — победит не только Венеция, но вся христианская Европа.

Кардинал поднял руку в воздух и с отмашкой опустил её, заканчивая свою и правда блистательную речь этим жестом. Затем молча поклонился и пошёл на своё место. Зал сначала молчал, затем многие встали и захлопали ему, поскольку их, как и меня, его речь и правда тронула прямо за сердце.