Ты ко мне вернешься, жена (СИ) - Кац Мария - Страница 4

Сомнения и боль разъедают меня изнутри. В моем характере есть самобичевание. Я ведь до сих пор не знаю, стоит ли рассказывать Марату о ребенке? Скрывать глупо, но и лишать малыша отца, который ему ничего плохого не сделал, я тоже не имею права.

Я прикрываю глаза, прислушиваясь, как мама что-то недовольно бурчит себе под нос. Я выцепляю отдельные звуки. Жду, когда она уйдет на работу, чтобы наконец-то показаться из своего укрытия.

Не то чтобы у нас плохие отношения, но мой бунт три года назад и побег с Маратом она так и не простила. Она одна нас с братом воспитывала, одна дала нам образование. Послушание и строгость были главными правилами нашей семьи, а я, по её мнению, предала её, когда послушала свое сердце, а не её совет.

Когда дверь наконец-то хлопает, я выдыхаю. Мне так необходимо с кем-то поговорить: о Марате, ребенке, обо всей ситуации. Вряд ли мама сейчас даст нужный совет. Скорее, не упустит возможности напомнить о том, что она предупреждала меня, а я стала слишком неблагодарной.

Я прикрываю глаза, стараясь справиться с разрастающейся пустотой внутри, когда телефон подает однократный сигнал.

На дисплее высвечивается сообщение от подруги. Вчера я так и не ответила ей на приглашение о встрече, хорошо, что Юлька не из тех, кто просто сдаётся.

Я быстро печатаю ответ, тут же получаю адрес нашего кафе.

Мне требуется всего час, чтобы собраться и быть на месте.

Мы не виделись почти два года. Ровно столько я не была в родном городе. Она пытается рассказать мне всё, показать, сидя за столиком в кафе, как сильно изменился город за то время, что меня здесь не было.

— Леська, ты меня вообще слушаешь? — Юля хлопает меня по руке, заставляя оторваться от горестных мыслей. — Ты вся в облаках. Думаешь о нём?

Я вновь делаю глубокий вдох, словно это может мне помочь забыться, и передвигаю по столу крошки от круассана.

— Не знаю, что делать, Юль. Я… я не одна.

Между нами повисает молчание. Обычно подруга проницательная, но сейчас, после того как я сказала, что подаю на развод, она словно боится озвучить эту новость.

— Я… правильно тебя поняла? — осторожно спрашивает, и я киваю в ответ. — Это же чудо! Вы так этого хотели! Ты ему сказала?

— Нет. И не скажу.

— Как это не скажешь? Лесь, это же его ребенок!

— А та, что на коленях перед ним в кабинете, это что? Его новая сотрудница? — я чувствую, как снова подступает знакомая горечь. — Он не изменится, Юль. Он будет считать ребенка своим имуществом. Еще одним способом контролировать меня. Ещё один способ манипулировать мной. Я не выдержу очередной осады.

Подруга смотрит на меня с разочарованием, но спорить не решается. За это я её уважаю. Она даёт высказаться, если не согласна, высказывается напрямую, но не осуждает, если решение идёт вразрез с её.

— Понимаешь, — она отодвигает свою чашку и складывает руки на столе, глядя на меня серьезно, — я просто не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки. Помнишь Сережу?

Я киваю. Сережа был её большой и несчастной любовью ещё на первых курсах университета. Брак, который продлился меньше года.

— Я тогда тоже ушла. Узнала, что он изменяет, собрала вещи и сбежала к родителям. Гордая, независимая. А он… он даже не приехал, не позвонил, не пытался вернуть. И знаешь, что я поняла спустя годы? — её голос дрогнул. — Я поняла, что иногда «бороться» — это не про унижение. Это про то, что ты кому-то нужна. Что твое отсутствие оставляет дыру. Я так и не узнала, была ли я для Сережи хоть чем-то важным, потому что он просто… отпустил. Легко и просто. А ты сидишь здесь, вся измотанная, потому что твой мужчина не из тех, кто отпускает. Он штурмует. И да, возможно, его методы — это адский кошмар. Но в его безумной, удушающей одержимости тобой есть одна истина: ты для него — не пустое место. Ты — его точка невозврата.

Я слушаю её, и внутри всё сжимается. Она говорит то, о чём я боюсь признаться сама себе. Быть вещью, собственностью — это унизительно. Но быть ничем — это смертельно больно. Марат своим преследованием доказывает, что я для него что-то значу.

— Он предал, Юль, — тихо произношу я с дрожью в голосе. — Он обещал, что я важнее. А сам… Я не могу это простить.

— А кто говорит о прощении? — парирует она. — Я говорю о правде. Ты должна решить, готова ли ты всю жизнь прятаться от человека, для которого твой уход стал катастрофой, и готова ли ты растить его ребенка втайне от него. Это как хранить бомбу в шкафу. Она всё равно когда-нибудь рванет.

Она делает паузу, давая мне осмыслить её слова.

— Может, он и мудак, — резюмирует подруга, допивая свой латте, — но он твой мудак. И он явно не собирается с тобой расставаться. Подумай, Лесь. Не о нём. О себе. Что для тебя будет большей пыткой — его осада или вечное бегство?

Её слова повисают в воздухе. Какая-то часть меня соглашается с ней. Ребенок ни в чем не виноват. Тем более он так хотел его, ждал. Как бы я ни хотела прекратить все отношения с Маратом, я не должна быть эгоисткой и лишать ребенка отца.

Вторая же часть меня подсказывает, что Марат слишком сложный и упрямый мужчина. Он не привык сдаваться. Явно дал понять, что развод для него — поражение, проваленное задание. Он не станет слушать меня, не станет поддаваться на уговоры. Он будет действовать так, как умеет: давить, подавлять, убеждать.

От странных мыслей воздуха перестает хватать. Мне нужно пространство, чтобы дышать.

— Пойдём, — произношу, поднимаясь. — Мне нужно на воздух.

Мы расплачиваемся и выходим на улицу. Осенний теплый воздух касается кожи, и я жадно вдыхаю его, пытаясь очистить легкие и мысли от этой удушающей правды. Слова Юли звенят в ушах, смешиваясь с воспоминаниями о вчерашнем взгляде Марата.

Я провожаю подругу до остановки, а сама решаюсь ещё пройтись. Несмотря на глубокую осень, погода очень теплая. А мне нужно больше гулять.

— Леся! — знакомый голос заставляет обернуться. — Привет, ты как здесь?

Игорь, бывший напарник мужа. Человек, который был свидетелем на нашей свадьбе, который частый гость в нашем доме. Сейчас он стоит рядом со мной. Его профессиональный взгляд сканирует меня за секунду. Такой же я всегда наблюдала у Марата: цепкий, выверенный. Не зря говорят, отпечаток профессии накладывает своё. Он всё видит, всё считывает.

— Садись, подброшу.

Фраза звучит как предложение, но в его тоне слышится что-то другое. Приказ? Просьба от Марата? Я молча киваю и сажусь в салон. В машине пахнет дорогой кожей и его сигаретами, от которых неожиданный приступ тошноты подступает к горлу. Я приоткрываю окно, глотая свежий воздух.

— Как ты? — осторожно спрашивает Игорь, трогаясь с места.

— Прекрасно, — отвечаю, глядя в окно на мелькающие дома. — А у тебя как? Новые… бойцы не докучают?

Игорь тяжело вздыхает, бросая на меня короткий оценивающий взгляд.

— Лесь… Не надо так. Марат… — он замолкает, явно подбирая слова. — Он всегда был таким. Ещё на службе. Для него мир делится на своих, чужих и цели. Женщины… они как сменный ресурс. Ты… ты была другой. Он действительно странным образом был тобой одержим. Я думал, ты изменишь его.

Во рту пересыхает. Все знали. Все, кроме наивной дурочки Леси, которая поверила в сказку про любовь с первого взгляда и спасителя.

— Он тебя даже любит, — продолжает Игорь, но его голос звучит неубедительно. — По-своему. Просто ему трудно даются перемены. Всё наладится.

Я ничего не отвечаю, смотря в окно. Что можно сказать? Что любовь, не подкрепленная уважением и верностью, — это тюрьма с бархатными стенами?

В горле снова подкатывает противный, кислый комок. Я сглатываю, стараясь дышать глубже, но машину резко качает на кочке. Меня пробирает судорога, я инстинктивно хватаюсь за живот и отворачиваюсь к окну, сжимая веки, пока волна тошноты не отступает.

Когда я прихожу в себя, в салоне висит гнетущая тишина. Я медленно поворачиваю голову, встречаясь со взглядом Игоря. Он смотрит на меня не как раньше — с жалостью или усталым пониманием. Его взгляд стал острым, пристальным, тем самым «рабочим», сканирующим малейшую деталь. Он смотрит на мою руку, все ещё бессознательно прижатую к низу живота, на мою бледность, на испарину на лбу.