Семейное положение: папа-дикарь (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 24

— Лиза? — зову хрипло, разминая затекшие мышцы, и, не обнаружив ее рядом, недовольно хмурюсь. К хорошему быстро привыкаешь.

Чувствую, что ниже пояса мне что — то мешает, машинально дергаю ногой, и бешеный соболь с испуганным визгом отталкивается от моего бедра, пробегает по торсу, безжалостно расцарапав меня когтями, и, махнув пушистым хвостом перед лицом, прячется за диваном.

— Да чтоб тебя, злодей! — шиплю, почесывая грудь. — Кто тебя выпустил?

Чихаю несколько раз, выгоняя шерсть из носа. Под ухом грозно лает хаски, который готов загрызть мелкого врага, покусившегося на безопасность хозяина. Из кухни доносится топот маленьких ног. Никогда ещё в моем доме не было так живо и шумно.

— Снежок, фу! А ты, Рэмбо, быстро на место!

Мимо меня вихрем пролетает пацан, ныряет за соболем, а я импульсивно хватаю его за пояс джинсов, чтобы не упал головой вниз. Достаю из — за дивана обоих, треплю Никитку по макушке, а зверька держу за шкирку на расстоянии — я и так весь в метках.

— Рэмбо, значит? — скептически кривлюсь, а он рычит на меня. — Первая кровь, — потираю свои царапины. — Как корабль назовешь, так он тебя и задавит…

— Доброе утро, дядя Леший, — широко улыбается мальчишка. — Ты так долго спал! Твоя картошка, наверное, уже остыла, — кивает в сторону кухни, откуда плывут вкусные запахи. — Подогреть ещё раз?

— Оставь, спасибо.

— Хорошо, а ты…. Ой, — неожиданно осекается. — Можно на «ты»? Если нельзя, извините, — тараторит виновато.

— Нужно! Не чужие уже, — аккуратно похлопываю его по плечу свободной рукой, а он растекается в улыбке. — Где мать?

— Она с теть Аней в питомник уехала. Поручила мне за тобой присмотреть, так что я за старшего.

Слетев с дивана, Никитка смело накидывает на соболя мой плед и, закутав его, несет в волшебную кладовку. Плотно запирает дверь Шредингера, которая наверняка через пару минут чудом окажется открытой, смахивает пот со лба и важно поворачивается ко мне, скрестив руки на груди.

— Почему она меня не разбудила?

— У тебя же больничный! — звонко смеется он, качая головой. Хочется улыбнуться в ответ, но за годы затворничества мимические мышцы атрофировались. — Прописан отдых и покой! Мама приказала из дома тебя не выпускать. В баню тоже нельзя.

— Ещё чего! — подрываюсь на ноги. — Я бабс… кхм… — закашливаюсь, покосившись на пацана, — то есть мамские приказы не исполняю.

— Зря — зря, — цокает он с сочувствием, будто я обречен на порку ремнем. — Как знаешь. Я пока нам чай заварю. Хочешь президентский десерт?

— Я человек простой, не привык завтракать как московская элита, — ворчу по — стариковски, но Лизкиному сыну, как и ей самой, бесполезно отказывать. — Ладно, сейчас я на все согласен.

— Клюква есть?

— Замороженная пойдет? В нижней камере холодильника оставалась.

— Разогреем!

Подскочив на месте, Никитка прокручивается вокруг своей оси, как заводной волчок, и вприпрыжку бежит на кухню. Снежок мчится следом за маленьким хозяином, преданно поскуливая и виляя хвостом. Обиженный соболь грозно скребется в дверь.

В моем доме произошла смена власти. Меня свергли без боя, но самое странное, что мне начинает нравиться вся эта суета. Я словно морально готовлюсь к отцовству. Рано или поздно я найду своего сына — и верну домой, чего бы мне это ни стоило.

— Не хочешь помогать, дед? — По пути в ванную я проверяю пустую почту в телефоне. Злюсь, сжав трубку до треска. — К черту иди! Сам справлюсь!

Вчера отец внимательно выслушал меня и отключился, так ничего и не ответив, а я остался обтекать на морозе, но в глубине души наивно надеялся, что дрогнет каменное сердце старика. Ни хрена! Паскудный Дикаревский характер оказался выше родственных чувств.

Придется искать другие дороги к собственному ребёнку, более длинные и извилистые, но я все равно не отступлю. Мне не впервой действовать в одиночку. Можно сказать, стиль жизни.

— Мда, с такой рожей сыну лучше не показываться, — тяжело вздыхаю, смотря на свое отражение в зеркале.

Умываюсь — и, упершись руками в раковину, снова встречаюсь взглядом с самим собой. Лучше не стало. Глаза красные, темные мешки под ними, волосы взъерошены, по неухоженной бороде стекает вода. Я как будто только из леса выполз после зимней спячки. Впрочем, я и так здесь живу круглогодично.

«Сначала помойтесь, а потом приставайте. Вы вонючий, заросший и липкий, но все туда же. Какой из вас герой — любовник?» — не вовремя шумят в ушах слова Лизы.

Не то чтобы я претендую на это звание, но в чем — то она права. В прошлом майор ФСБ, немного до подполковника не хватило, а в настоящем… бомж опустившийся.

Так дело не пойдет.

Я ополаскиваюсь холодной водой, потому что баня под запретом, да и Никитку не хочу оставлять одного. Освежившись, бодро шагаю на кухню.

— Вот теперь доброе утро!

В то время как я уплетаю картофель с мясом, остывший, но не потерявший вкусовые качества, мальчишка ставит на стол две чашки чая и вазочку с перетертыми ягодами.

— Клюква с медом, — гордо презентует свой десерт. — Вкусно и полезно.

— Хмм, — ухмыляюсь, потянувшись за чайной ложкой. Пробую. Кисло — сладко. — Ты прав. Спасибо, — подаюсь вперед, чтобы слегка ущипнуть пацана за щеку.

— Приятного аппетита, — степенно произносит он, отчего я чувствую себя невоспитанным ребёнком.

— Скучаешь по отцу? — мягко начинаю допрос, делая глоток горячего чая. Обжигаю губы, закусываю прохладной клюквой. Поистине царский завтрак.

— Честно? Не очень, — неожиданно признается, насупив светлые бровки. — Он меня в какой — то элитный интернат хотел сдать. Я слышал, как они ругались с мамой. А потом и ее обидел. Сильно.

— Как именно? — напрягаюсь всем телом и сжимаю кулаки.

Бабы, как и дети, неприкосновенны по одной простой причине — они не могут дать сдачи. Любой, даже самый захудалый мужик сильнее, особенно если при этом обладает связями и властью. Закон жизни. Последнее дело — пользоваться своим превосходством и отыгрываться на слабых.

— Это тайна, — фыркает Никитка и встает, отворачиваясь к раковине. Тщательно моет посуду, а сквозь шум воды деловито бросает: — Разглашать запрещено.

Такой ответ меня дико настораживает. Что мог натворить его отец, что им с матерью пришлось бежать за тысячи километров от дома? И как теперь спится подонку? Уверен, спокойно. Когда нет совести, то ничего не грызет.

— Я вам не враг, а помочь хочу. Вы с матерью можете мне доверять, не обижу.

Встав рядом с пацаном, принимаю чистые тарелки из его рук и протираю полотенцем. Он недоверчиво смотрит на меня исподлобья, сопит носом, размышляет. Смышленый не по годам — я бы такого сына от себя не отпустил. Сам бы воспитывал, чтобы настоящим мужиком вырос, ведь для этого у него есть все задатки. По его горе — папке самому интернат плачет, причем строгого режима.

— Ты и так помог, — выдыхает он после паузы. — Маму не увольняй, нам деньги нужны. И жилье…

— Все у вас будет, даю слово, — в необъяснимом отцовском порыве я вдруг обнимаю Никитку и, наклонившись, чмокаю его в светлую макушку. Отпускаю, когда он смущенно скукоживается. — Собирайся! У тебя десять минут — и выдвигаемся!

— Куда? Ты же под домашним арестом, — шутит он, сверкая хитрыми голубыми глазками.

— В питомник за матерью. Она бедовая у тебя, ее надолго нельзя оставлять одну, — смеюсь, вспоминая рыжую бестию. Боковым зрением ловлю свое отражение в стеклянной дверце шкафа, морщусь и поправляю торчащие волосы. — По пути заедем в одно место.

В небольшой местной парикмахерской тихо и пусто, как после зомби — апокалипсиса. Вокруг ни души: туристы на лыжах, а жители на работе. Идеальное время суток для вылазок в центр для таких латентных мизантропов, как я. Не люблю людей — и это взаимно.

Звон колокольчика разрывает благодатную тишину, заставляет меня поморщиться. Я закрываю дверь, усаживаю Никитку на диванчик у окна, а сам осматриваюсь. Все те же винтовые кресла, натертые до блеска зеркала, стопка чистых полотенец в шкафчике, но у меня стойкое ощущение, будто что — то не так. В воздухе витает запах перемен, которые я терпеть не могу.