Семейное положение: папа-дикарь (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 17

Улыбнувшись, я беру самую большую рамку и отступаю к окну, где больше света. Присев на подоконник под луной, с чисто женским любопытством всматриваюсь в снимок — и чем сильнее фокусирую зрение, тем больше округляются мои глаза.

— Что за мистика?

С потрепанной черно — белой фотографии, сделанной ещё в прошлом веке в советском ателье, сидя на руках у матери, с довольной беззубой улыбкой на меня смотрит….

Точная копия моего сына в младенчестве.

Совпадение?

— Елизавета, — официально и тактично доносится со стороны открывшейся двери. Мужской баритон звучит непривычно тихо, спокойно, с тягучей хрипотцой, но на меня действует как удар в колокол.

В комнату заглядывает Дикарев, и я в панике слетаю с подоконника, зацепившись краем туники за его угол. Ткань трещит и расходится по шву на бедре, но это меньшее, что меня сейчас волнует. Я прячу рамку за спиной, рыская глазами по комнате в поисках места, куда ее незаметно сбросить, как запрещённый товар при побеге от полиции.

— Вас стучаться не учили, Тихон? — нападаю, чтобы отвлечь его внимание. — Я могла быть неодета.

Он надрывно закашливается, кружит по мне взглядом, задерживается дольше приличного то ли на лисе, то ли на груди. Делает глубокий вдох и раздувает ноздри, протяжно выдыхая. Убедившись, что я всё — таки не голая, по — хозяйски уверенно переступает порог.

— Чем ты меня удивишь? Баба как баба.

Нахамив мне от души, Дикарев с чувством выполненного долго вальяжно прохаживается к шкафу, открывает створки и на мгновение замирает, покосившись на комод. Проходится по нему внимательным, профессиональным взглядом ищейки, оценивает обстановку.

Мои пальцы скрипят по стеклу, судорожно сжимая фоторамку, ладони потеют. В темноте и среди легкого бардака просто невозможно обнаружить пропажу, но Тихон проявляет чудеса дедукции.

— Тебя не учили, что нельзя рыться в чужих вещах? — предъявляет сдержанно, но с укором. — Верни, где взяла.

Полуголый Шерлок. Всё — таки заметил.

— Фотографии были на виду, я случайно, — виновато шепчу и, приблизившись к нему, ставлю рамку на место. — Это вы на снимке? С родителями?

— Что, не похож?

— В детстве вы были гораздо приятнее.

Я снова обращаю внимание на улыбчивого малыша. Значит, это Тихон.

Точно совпадение. Мой сын не имеет никакого отношения к магаданскому дикарю. Где Москва, а где тайга? Между ними пропасть.

Однако что — то дергается в груди, и непослушный взгляд мечется между хронически насупленным Дикаревым и безмятежно спящим Никиткой, будто сравнивая их.

— Хмм, человеку свойственно взрослеть и меняться, — ворчит Тихон. — Но тебя, кажется, это не касается. Ты в своем возрасте так и осталась шаловливым ребёнком. Наверняка с пеленок была занозой в одном месте.

— Вы вернулись, чтобы сообщить мне, как я вам надоела? — закатываю глаза. — Не стоило утруждаться, я все и так поняла.

— Нет, я пришел за вещами. Это же моя спальня. И мой шкаф.

— Это значит, что вы будете врываться сюда посреди ночи? Что ж, спасибо, теперь я не смогу уснуть спокойно.

Он невозмутимо достает с полки свою домашнюю одежду. И хмурится, повернувшись ко мне.

— Раз уж тебе все равно не спится, идем — у нас дело незаконченное есть. Я мог бы и сам, конечно, управиться, но это больше по твоей части. У тебя лучше и быстрее получится.

— Вы о чем?

Дикарев загадочно ухмыляется, указывает рукой на выход, и я, как заколдованная, покорно плетусь за ним.

В гостиной гуляют сквозняки, камин не горит, окно нараспашку, хотя когда мы приехали, оно точно было закрыто. Видимо, Тихон решил проветрить помещение. Не сказала бы, что здесь жарко, но… сейчас он мужчина горячий. Пока не испарится эффект от его дряни.

У дальней стены разложен диван, аккуратно застеленный простыней, и мы направляемся прямиком к нему. Я ступаю босиком по шершавым половицам, приподнимаюсь на носочки, потому что ноги мерзнут, и обнимаю себя за плечи.

— В конце концов, ты сама предложила отработать за сторожку, — вдруг припоминает Дикарев, и мне становится не по себе. — Я так устал, что этой ночью согласен на твою помощь.

— Стоп, мы так не договаривались! Свои мужские проблемы сами решайте. Я пас!

— Чего — о — о?

Выставив ладонь, я гордо вздергиваю подбородок, как сильная и независимая, и разворачиваюсь, чтобы вернуться в спальню, но в темном углу за неприметной дверью что — то пищит и скребется. Отскакиваю от подозрительной «тайной комнаты». Инстинкт самосохранения оказывается сильнее страха быть изнасилованной, и я на автопилоте, не раздумывая, ныряю в объятия дикаря за защитой.

— Кто там? В доме крысы водятся?

Тихон обхватывает меня руками, врезается пальцами в талию. Сжимает до боли, будто его конечности судорогой свело. Кажется, прекращает дышать, когда я впечатываюсь грудью в его торс.

В просторном помещении резко становится тесно и душно.

— Там твой соболь, юродивая. Забыла о подопечном, м? — сварливо отчитывает он меня, как старый дед, зато глазами пожирает с молодым азартом и жадностью. — Ты точно Айболит? — вдруг цедит с подозрением.

— Диплом показать? Разумеется, я помню про соболя, — лгу бесстыже, чувствуя себя полной дурой.

Мысль о спасенном зверьке вылетела из головы сразу же, как я задремала в машине. Ветеринар из меня действительно неважный — опыта общения с дикими животными нет, а на одной эмпатии далеко не уедешь. Благо, Дикарев не оставил раненого бедолагу мерзнуть в багажнике. У этого мужчины, в отличие от меня, все под контролем, будто он робот — полицейский, а не человек.

— Я запер соболя в кладовке, чтобы он не разворотил весь дом. Проведай его, осмотри и накорми, чтобы не сдох до утра. Оклемается — вернем в тайгу.

— Ла — а — адно, — сбивчиво выдыхаю ему в грудь. В доме адское пекло. Я больше не мерзну, а горю как в лихорадке.

Озвучив задание, Тихон не спешит меня отпускать. Наоборот, обнимает крепче, прижимает спиной к деревянной колонне и нависает надо мной, неумолимо приближаясь к лицу. Одним резким движением срывает ленту с моих волос, которой я подвязываю их на ночь, и длинные пряди свободно рассыпаются по плечам. Зарывшись в них носом, он что — то рычит и рвано дышит.

Отступать некуда, и я начинаю паниковать. В особо безнадежных ситуациях, а сейчас именно такая, меня прорывает на болтовню.

— Так и не отпустило вас? Это вредно для организма.

— Помочь хочешь, сердобольная?

Широкие лапы бесцеремонно блуждают по моему телу, исследуя территорию. Одна ползет к груди, накрывая ее, вторая — забирается под разорванную по шву тунику и сжимает ягодицу. Дыхание учащается, обжигает кожу. Взгляд мутный, потемневший, одержимый. Густая колючая борода царапает щеку, ухо, шею, щекочет ложбинку груди. Грудной рык разносится по всей гостиной.

А говорил, что я не в его вкусе. И что смотреть не на что, зато трогать, видимо, нормально.

Не бывает некрасивых женщин — бывает мало… настойки.

— Душ у вас есть? — лихорадочно выдыхаю ему в губы прежде, чем он вгрызется в мои.

Если сейчас не остановить, то потом не оторвать. Причем обоих…

— Баня, — его голос срывается. От низкой вибрации мурашки по коже. — А что?

— Вот и идите вы в баню, Тихон! — в сердцах выпаливаю ему в лицо, шлепнув ладонями по влажным плечам. — Сначала помойтесь, а потом приставайте! Вы вонючий, заросший и липкий, но все туда же. Какой из вас герой — любовник?

Лукавлю безбожно! Потому что мужик под замызганным, рваным тулупом оказался шикарный. Богатырь из взрослой сказки. И борода ему идет, и тело как с картинки, и запах такой дурманящий, что все внутри сводит спазмом и предательски окутывает жаром.

Натуральный самец.

В столице такие не водятся. Ареал обитания ограничен, вид вымирающий. Неудивительно, что инстинкт размножения на максимуме — и его проявление сейчас красноречиво упирается мне в живот. По ощущениям, очень многообещающе.