Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 32

В её глазах не было той липкой похоти, которой меня потчевала декан филологического факультета. Не было расчёта, не было желания что-то получить.

И не мог я отвести взгляда. Моя красавица сидела на столе и смотрела на меня так, словно решалась на прыжок в пропасть.

И мало было этого, как она вдруг взялась за край свитера. Помедлила секунду — всего одну секунду, но я успел насчитать пять ударов собственного сердца, прежде чем Лера стянула его через голову одним движением.

Свитер полетел куда-то в сторону, присоединяясь к куртке.

Под свитером оказался простой белый бюстгальтер, без кружев и излишеств, из тех, что носят миллионы женщин и на которые не обращают внимания. Чашечки плотно облегали грудь, бретельки чуть врезались в плечи, оставляя розоватые следы на коже. Обычное нижнее бельё. Ничего особенного.

Но на Лере оно выглядело так, словно его ткали эльфы в лесах Валькирии, словно каждый стежок был вышит руками лучших мастериц средневековой Европы, словно сам Боттичелли проектировал этот фасон.

И опытный взрослый мужчина во мне не мог пошевелиться, только смотреть на неё. Отвести взгляд — было выше моих сил.

Аккуратная грудь тяжело вздымалась, губы припухли от того, как сильно Лера их кусала, а вся она напоминала мне ожившую картину эпохи Возрождения, ту самую Венеру, что выходит из пены, но с примесью мятежного и непокорного.

Свет падал на её плечи, высвечивая молочную кожу, россыпь родинок, ложбинку между округлостями. Та же грация, та же хрупкость, что и в искусстве, тот же баланс между невинностью и чувственностью.

Но в отличие от Венеры, Лера была моей. Всё смешалось в один коктейль, от которого я пьянел, просто глядя на неё.

Выдохнул сквозь зубы, и пошел к ней, давая время передумать, сказать, что это было ошибкой. Но она не останавливала меня, просто сидела и смотрела на снизу вверх, кусая нижнюю губу.

Я положил ладони на столешницу по обе стороны от бёдер в джинсах.

— Что ты делаешь, девочка? — едва выговорил.

Лера отвела взгляд, но тут же вернула его обратно, словно набираясь смелости. И вдруг завела руки за спину.

Я следил за этим движением, как заворожённый, не в силах оторваться, потому что знал, что последует дальше, но не позволял себе верить, что всё происходит наяву.

Щелчок.

Этот звук прозвучал как выстрел, как удар гонга, возвещающий о начале необратимого. Металлический щелчок, означающий, что застежка расстегнута, что последний барьер пал, что тонкая ткань больше не укрывает то, что она должна укрывать.

Ткань, ещё секунду назад туго облегавшая манящие полушария, вдруг ослабла, поползла вниз, обнажая верхнюю часть груди, там, где кожа была особенно нежной, почти прозрачной, с едва заметной голубизной вен. Но Лера придержала её локтями, не давая упасть полностью, этот жест, последняя секунда перед падением — была мучительнее самого падения.

Руки её были все ещё заведены за спину, ресницы опущены, дыхание едва срывалось с розовых губ. Как юнец смотрел на грудь, которую ткань уже не скрывала до конца, а только дразнила, нависая над сосками, угадывающимися тугими бусинами. В голове моей не осталось ни одной связной мысли.

Я знал это тело, видел его в ванной в пене и стоящей на плитке. Я касался его, целовал каждый миллиметр шрама, ласкал языком там, где Леру, уверен, никто не ласкал. Но тогда это было прелюдией, просто обещанием. Тогда я держал себя в руках, потому что она не была готова.

Сейчас Лера была готова. И это сшибало тормоза сильнее любого виски, что я пробовал в своей жизни.

Девочка смотрела так, словно отдавала себя в мои руки. В прямом смысле. Потому что один мой жест, и ткань упадёт, а я увижу то, что уже представлял десятки раз этой ночью, но только дважды видел в живую, не смея касаться.

На секунду — всего на секунду — я позволил себе представить, как сомкну губы на твердой вершине, вытягивая из Леры сладкий стон

В паху стало тесно от подобной мысли. Член был самым большим моим предателем, когда дело касалось этой женщины.

— Я хочу быть как она, — выдохнула Лера совершенно неожиданное, но в этом «она» было столько презрения, что я невольно усмехнулся.

— Как… она? — переспрашиваю, не отрывая взгляда от её лица, хотя всё требует вновь опустить взгляд ниже.

— Иметь смелость... — Лера облизывает губы, этот невинный жест отзывается налитой кровью внизу. — Смелость показать, что я...

Она замолчала, не договорив. Глаза опустила, уставившись на мою грудь, на расстёгнутую верхнюю пуговицу рубашки. Хотело зарычать от тягучей патоки, что разлилась в воздухе, но с этой малышкой так нельзя. Этой девочке я подарю всю свою нежность.

— Что, җаным? — меня потряхивает, переключаюсь на татарский, не в силах говорить на одном языке с той, что выворачивает душу. — Что, милая? Кара әле миңа, җаным… Син — минем яктылыгым (²), — только и могу выдохнуть, и в этом помещается всё: и вопрос, и мольба, и обещание, и предупреждение, и нежность, и голод, и страх спугнуть, и желание никогда не отпускать. — Син беләсеңме, мин синең өчен ничек янам? Мин синең күзләреңдә ничек югалам? Әйт, җаным, әйт, син дә минем белән бергә янасыңмы? Син минем канымны яндырасың, син минем акылымны аласың, син минем йөрәгемне үз кулыңа аласың һәм кысасың, кысасың, кысасың... Мин сулый алмыйм, мин яши алмыйм, мин фәрештәләрне дә, шайтаннарны да оныттым — син гына калдың, син генә, бер син. (³)

Лера не понимала ни слова — это легко читается в расширенных зрачках, в том, как она наморщила лоб, словно пытаясь поймать ускользающий смысл.

Её губы беззвучно зашевелились, повторяя за мной, пытаясь воспроизвести эти чужие для её уха сочетания звуков.

«Җаным» — прошептала Лера, и хотя вышло неумело, с мягким выговором, где нужно твёрдое, с придыханием там, где нужно горловое, — это было самым прекрасным звуком, который я слышал в своей жизни. Она пыталась говорить на моём языке, пыталась стать ближе, чем это возможно.

— Җаным (⁴), — хрипло повторил я, давая ей возможность вслушаться и впитать каждую вибрацию, идущую из глубины. Глазами метался по ее лицу, запоминая навеки. — Так говорят той, без которой утро не наступает.

Лера заклодованно смотрела на меня, зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в голубой ободок вокруг бездонной черноты.

Я протянул руку, кончиками пальцев коснулись её подбородка.

— Скажи, — бессильно прошептал, приближаясь к лицу Леры, чтобы наши губы разделяли считанные милиметры. — Скажи мне, җаным. Ты хочешь иметь смелость… на что?

Она вздрогнула, словно мой голос коснулся не слуха, а обнажённых нервов. Губы её приоткрылись, только прерывистое дыхание.

— Я хочу... — просипела Лера, срываясь во всхлип.

— Что ты хочешь? — не выдержал и провёл большим пальцем по её нижней губе, едва касаясь, но этого хватило, чтобы она закрыла глаза, запрокинув голову. Моя податливая кошечка, коснись — и растает в руках. — Скажи это мне. Не бойся. Здесь только ты и я. Никто не услышит и никто не осудит.

— Иметь смелость... — выдохнула она, поднимая ресницы. — Иметь смелость сказать вам, что... что я…

— Что ты…? — мой шепот на грани с безумием, прочерчиваю пальцем дорожку по ее шее до ключиц, следя глазами, как появляются мурашки

— Что я... влюблена в вас.

В л ю б л е н а.

Доля секунды, показавшаяся вечностью, и смысл этих слов обрушился на меня.

Я вскинул голову и впился взглядом в её небесные глаза, в которых слезы сорвались с ресниц, скатываясь по щекам, падая на обнаженные плечи.

Влюблена. В меня.

Эта женщина влюблена в меня.

Говорят, в древности существовало предание (⁵) о тех, кого любовь лишает рассудка — их называли Меджнунами, одержимыми любовью до потери себя, и считалось, что джинны пустыни крадут их сердца взамен на вечное горение в груди.

Но я смотрел на Леру и понимал: есть другая правда, которую сказители упустили.