Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 15

Так что этот сопляк мог дёргаться сколько угодно, с тем же успехом он мог бы пытаться сдвинуть стену, к которой я его прижимал.

Рассматривал я его с отвращением, которое даже не пытался скрывать.

И что Лера в нём нашла?

Белобрысый, с жидкими волосинками, зализанными набок, уже обозначившееся пивное пузо натягивало дешёвую куртку, холестериновые щёки, глазки бегающие, маленькие, как у хорька. Жидкая плюгавая бородёнка, которая не добавляла ему ни мужественности, ни характера. Только усиливала впечатление трусливой посредственности. Руки короткопалые, с обгрызенными ногтями.

И это ничтожество посмело поднять руку на женщину. На женщину в целом и на мою женщину конкретно.

— Ты, — я наклонился ближе, так, чтобы мои слова вошли в его дурную башку без потерь по дороге, — ещё раз подойдёшь к ней. Ещё раз появишься в этом подъезде, и я спущу тебя с лестницы. А потом найму таких адвокатов, что ты мне должен останешься за нанесение оскорблений. Я тебя за насилие над девчонкой и преследование засажу так, что ты будешь только на небо в клеточку любоваться, понял?

Он таращился на меня выпученными глазками, рот приоткрылся, обнажая неровные зубы. Видимо, не привык к тому, что кто-то способен ответить ему тем же языком силы, на котором он разговаривал с беззащитными женщинами и пятилетними мальчиками в инвалидных колясках.

Пытался что-то сказать, но из горла вылетали только хрипы, потому что мой локоть передавливал ему трахею ровно настолько, чтобы было трудно дышать, но не настолько, чтобы он потерял сознание.

Мне нужно было, чтобы он слышал. Услышал. Каждое. Слово.

Снова дёрнулся, попытался оттолкнуть меня, зашипел сквозь зубы:

— Ты чё, сука...

Я встряхнул его, как встряхивают нашкодившую дворнягу. Его зубы со стуком клацнули друг о друга, прикусывая язык. Он взвыл, в уголке рта проступила кровь, глаза его заслезились от боли и бессильной злобы.

— Ты понял меня? — переспросил, обхватывая его шею ладонью, давая почувствовать, что могу сжать в любой момент. Он судорожно сглотнул под моей рукой. — Кивни.

Он мелко закивал, как крыса, загнанная в угол.

Я разжал пальцы, отпуская его, и сразу развернулся, не удостоив даже взглядом напоследок. Этот тип не заслуживал моего внимания, моего времени, даже секунды моих мыслей.

Сделал шаг к двери квартиры, когда в спину мне прилетело. Ядовитое и трусливое дерьмо, как и следовало ожидать от подобного отребья:

— Нравится с чужой сукой спать, а?

Я остановился.

Со вздохом обернулся через плечо. Мужик все ещё стоял у стены, потирая шею. На его перекошенной роже было написано то выражение, которое я наблюдал сотни раз у людей определённого сорта: злоба бессилия, помноженная на тупую спесь, которая заставляет их лаять вслед тому, кто сильнее, когда опасность, как им кажется, миновала. Тупо, очень тупо.

— Что ты сказал? — голос мой почти ласковым. И именно от этого тона мужик, кажется, наконец осознал, что перешёл черту.

Но отступать было поздно. Или он был слишком туп, чтобы это понять.

— Что слышал, — выплюнул он злобно, хотя голос уже дрожал, и бравада лопалась на глазах, как мыльный пузырь. — Это ты тут никаких прав не имеешь, я её муж! Суку делишь! Думаешь, много её ещё трахает на работе, а?!

Поджал губы и расстегнул манжету рубашки, подтягивая рукав вместе с пальто до локтя, обнажая предплечье, перевитое венами. Его глаза метнулись к моему кулаку, который я сжал и поднял на уровень его лица. В этот момент вся его наигранная дерзость рассыпалась в прах.

Он по-бабьи завизжал и закрылся руками, вжимаясь в стену, скрючиваясь.

Но я уже замахнулся.

Кулак врезался в его скулу с глухим отвратительно-приятным звуком, который знаком каждому, кто хоть раз выходил на ринг. Голова мужика мотнулась вбок, колени подогнулись. Он сполз по стене на грязный пол подъезда, скуля и зажимая лицо ладонями, между пальцами уже сочилась кровь изо рта.

— Я тебя предупредил, — равно произнёс, глядя на него сверху вниз.

Развернулся и зашагал к квартире, на ходу одёргивая рукав рубашки, пальто, застёгивая манжету обратно. Костяшки ныли приятной болью. Не впервой.

Дверь квартиры была распахнута, замок выломан, я попытался закрыть её как мог. Деревянная створка с порванной ватной обивкой еле держалась на петлях, но внутренняя цепочка оказалась цела, и я накинул её, понимая, что это скорее символический жест, чем реальная защита. Завтра вызову мастера. Нет, к чёрту.

Скинул пальто, повесив его на свободный крючок в крошечной прихожей, между Лериной курточкой и Мишиным пуховиком с нашивкой в виде красной гоночной машинки. Разулся, оставляя ботинки у порога, и прошёл вглубь квартиры, ориентируясь на приглушённые голоса.

В единственной комнате, которая, судя по раскладному дивану с подушками и пледом, заменяла и спальню, и детскую, и гостиную, горел ночник в виде полумесяца на стене.

Мишка лежал на диване, укрытый одеялом с мультяшными динозаврами, и грустно перебирал маленькие пластмассовые машинки, выстраивая их в ряд на краю подушки. Его щёки ещё были мокрыми от слёз, но плакать он перестал. На его лице застыло выражение какой-то недетской сосредоточенности, словно он пытался забыть то, что произошло.

Лера сидела на краю дивана, подтыкая ему одеяло со всех сторон, создавая кокон безопасности. Её движения были нежными, руки матери, которая делала это тысячу раз и сделает ещё тысячу.

Света стояла чуть поодаль, у комода, и трясущимися руками капала себе что-то в пластиковый стаканчик. Капли срывались мимо, падая на деревянную поверхность, но женщина этого не замечала, её глаза были всё ещё расширены от пережитого.

Вот Лера наклонилась и поцеловала мальчика в лоб, задержав губы на его коже, словно хотела впитать в себя весь его страх и забрать навсегда. Провела ладонью по его вихрам, приглаживая непослушные пряди.

Пятилетний Мишка от маминой ласки даже нахмурился, совсем по-взрослому, так, как хмурятся мальчишки, которые не хотят, чтобы их считали маленькими. Но тут же потянулся к ней обеими руками, обнимая за шею:

— Мамочка, а он больше не придёт?

Лера закрыла глаза. Я увидел, как дрогнули её ресницы, как она задержала дыхание на секунду, прежде чем ответить тёплым голосом, в котором не было ни тени той паники, что терзала её минуту назад:

— Не придёт, родной. Спи, золотце.

Мишка кивнул, успокоенный её голосом, близостью, её руками, которые гладили его по головке. Закрыл глаза, устраивая голову поудобнее на подушке, и через минуту его дыхание стало глубже.

Не заснул, но успокоился.

Я прислонился плечом к дверному косяку, наблюдая за этой сценой. Нечто горячее ворочалось у меня в груди. Что-то мне тут не нравится. Не то, как Лера обнимала сына, не то, как мальчик засыпал, успокоенный её присутствием. Нет. Что-то не так во всей этой истории.

«Он больше не придёт?» — не “почему он кричал”. А именно — «он больше не придёт?», как спрашивают о том, что случалось уже не раз и не два. Как спрашивают о кошмаре, который возвращается регулярно.

Эта падла приходила сюда и раньше.

— Лера, — негромко позвал, чтобы не потревожить мальчика, — можно тебя на минуту?

Она подняла на меня глаза, кивнула и осторожно высвободилась из Мишиных объятий. Света, уже немного пришедшая в себя, опустилась на стул у изголовья дивана, забирая на себя молчаливую вахту.

Я развернулся и прошёл на кухню. Пяток квадратных метров, крошечное окно с замёрзшими узорами на стекле, пожелтевший тюль, два стула и стол, накрытый клеёнкой в клетку, на подоконнике — герань в горшке, единственное живое пятно цвета во всём этом аскетичном пространстве.

Остановился у окна, скрестив руки на груди, и уставился на тёмный двор, где ветер гонял позёмку между припаркованных машин. Мигающий фонарь бросал жёлтый свет на заснеженные скамейки и детскую площадку с покосившейся горкой.

Мыслей было слишком много, и все они неслись одновременно. Информация, которую выблевал этот ублюдок на лестничной клетке, требовала осмысления.