Крест (ЛП) - Бруен Кен - Страница 27

— Господи.

Он потер руки, словно сухо мыл их, и сказал:

— Сомневаюсь, что Господь имел к этому какое-то отношение, разве что в Своём могучем гневе.

Последние слова прозвучали с ноткой фундаментализма, которая была столь же леденящей, как и казалась.

— Об этом не было в газетах — я не слышал этого в новостях.

Теперь он улыбнулся, и в его улыбке был оттенок мании, маленькая струйка слюны на нижней губе, блеск возбуждения в глазах.

— Власти слишком заняты, чтобы заниматься такой мелочью, как пропавшие собаки. Вы сами не сочли нужным даже попытаться. Мир катится в ад, Тейлор. Если бы вы когда-нибудь были трезвым достаточно долго, вы бы заметили.

Я сжимал кулаки, пытаясь не подойти к столу.

— Поэтому мы начали более активную версию Соседского Дозора, и, позвольте вам сказать, эти конкретные подростки больше не будут красть собак — или что-либо ещё — некоторое время. Нужно ли мне разжёвывать вам?

Он чуть ли не светился от своего самодовольства.

— Самосуд, вот вы кто, — сказал я.

Он встал. Моя аудиенция закончилась.

— Ах, Тейлор, мы — то, что нужно этому городу, граждане инициативных действий.

Коротко говоря, я мог бы отколотить его до полусмерти, но это не пробило бы его самодовольство.

— У клана похожая риторика, — сказал я. — Вы тоже носите простыни?

Он посмотрел на меня с полным презрением.

— До свидания, Тейлор, и позвольте добавить: вы нежелательны в этом районе, мы стремимся к приличию и респектабельности.

Ублюдок мне угрожал.

— Или что, вы примете инициативные действия? — спросил я.

Он открыл входную дверь и сказал:

— Отнеситесь к этому как к дружескому предупреждению.

— Я буду ходить, где, блядь, захочу, и если вы решите принять инициативные действия, захватите с собой больше, чем простыню, приятель.

Я направился к каналу, ярость во рту и глубокое сожаление, что не врезал ему хотя бы раз. Мой разум был водоворотом. Завод Кинга был уничтожен задаром, а Эоин Хитон утонул в канале. Почему?

Ко мне подошла женщина с коробкой для пожертвований, продающая флажки для бездомных.

— Не хотите помочь бедным?

Я нашарил купюру, сунул двадцать в коробку и сказал:

— Неправильная терминология.

Она уставилась на меня:

— Простите?

— Бедные. Я получил достоверную информацию — теперь их называют нуждающимися.

Она быстро отошла, оставив двадцатку себе.

Я пошёл по местам, которые посещал Эоин Хитон, пытаясь понять, что, чёрт возьми, с ним случилось. Немного мрачных пабов, убогих букмекерских контор — и наконец наткнулся на зацепку в отделе социального обеспечения: один парень сказал мне, что Хитон жил с матерью, и если кто его и знал, то она.

Она жила в Бохерморе, в одном из немногих сохранившихся оригинальных домов, который не был перестроен в городской таунхаус. Оригинальная модель «одна комната вверх, одна вниз», в террасе. Маленький ухоженный сад, фасад недавно покрашен.

Я постучал в дверь, и открыла крошечная женщина, согнутая пополам возрастом и бедностью. Её одежда была безупречной — чище, чем что-либо, выходившее из Магдалинских прачечных. Воспоминание о том месте заставило меня вздрогнуть.

— Миссис Хитон, мне так жаль беспокоить вас, я был другом Эоина.

Она с очевидным усилием подняла голову, посмотрела на меня и сказала:

— Входи, amac (сынок).

Господи, я не слышал этого слова лет двадцать. Она провела меня в маленькую гостиную, снова чистую, как искупление. На стене три рамки с фотографиями: Папа Римский, Святое Сердце и Эоин в форме Гарда. Он выглядел невероятно молодым, свежим, с таким нетерпением, что разрывало моё сердце.

Миссис Хитон спросила:

— Могу я предложить тебе чашечку чая, loveen?

Господи.

Loveen.

Когда-то это слово было таким же распространённым, как ограбления. Теперь его не услышишь. Оно передавало беззаботную теплоту и интимность, которая была успокаивающей без назойливости. На одно безумное мгновение я подумал, что сейчас расплачусь. Я сказал, что с удовольствием выпью чаю. Старый ритуал, тоже умирающий. Сегодня приходишь в дом — тебе предлагают дизайнерский кофе и никакого тепла, может быть, какой-нибудь стоковый вариант, чтобы поставить на поднос. Отказаться от чая у такой леди было бы равносильно плевку в лицо. И несмотря на её возраст и хрупкость, никогда — никогда — не предлагай помочь.

На каминной полке — покрытой ирландским кружевом, вышитым вручную, — стояли трофеи за хёрлинг и гэльский футбол и маленькая бутылочка святой воды из Лурда. Я достал одну из таблеток Стюарта и проглотил. Я был более потрясён, чем хотел признавать.

Через пять минут она вернулась с подносом. Чайник, её лучший фарфор и кусок фруктового кекса.

Она подняла голову, спросила:

— Не хочешь капельку the creature?

Виски.

Только если я не уйду никогда и не допью всю бутылку.

— Нет, чай будет прекрасен.

Переходя на старую манеру речи, будто я никогда и не уходил.

— Дадим чаю настояться, — сказала она.

Она с нарочитой медлительностью опустилась в кресло и начала размешивать чай в чайнике ложкой. На шее у неё была Чудотворная Медаль, на синей верёвочке.

— Ужасно холодно, правда? — сказала она.

Не было.

— Ужасно, — сказал я.

Чай и погода — может ли быть более по-ирландски?

— Мне так жаль из-за Эоина, — сказал я.

Чёрт, я попытался придумать какую-нибудь убедительную ложь о нём, но она была его матерью, она поверит любой крохе, которую я смогу вытащить на свет.

Я попытался:

— Он был хорошим человеком.

Блестяще, просто, блядь, вдохновенно.

Она начала рыдать. Не громко — хуже, те беззвучные, что сотрясают тело. Слеза скатилась по её щеке, упала на фарфоровую чашку, издав мягкий плинк, и я знал — знал каждой клеткой своего существа — что она присоединится к фантомному оркестру кошмарных мелодий, которые терзают мой сон.

Она промокнула глаза салфеткой и сказала:

— Извините, мистер Тейлор, это просто…

Я поспешил вмешаться:

— Пожалуйста, миссис Хитон, называйте меня Джек.

Она не стала, но это купило мне немного времени.

— Я могу что-то для вас сделать? Принести? — спросил я.

Она покачала головой.

— Эоин был… очень проблемным, и выпивка — это страшное проклятие, он не мог от неё избавиться.

Я пытался придумать способ уйти, когда она сказала:

— Я не думала, что он возьмёт Блэки.

Как полный идиот, я переспросил:

— Блэки?

Как будто говоря сама с собой, она продолжила:

— Конечно, он любил эту собаку, и я должна была знать, что он никогда не уйдет без него.

Мой разум закружился, заплясал и заметался, пока я пытался осмыслить это.

— Блэки был его собакой?

Проницательный детектив, не пропускающий ни одной детали, прямо на вершине данных.

Она слабо улыбнулась, и эта улыбка осветила всё её прекрасное лицо, сбросив тридцать лет.

— Он жил ради этого животного, и когда он… он… пошёл в реку, я не удивилась, что он взял Блэки.

Она порылась в фартуке, достала аккуратно сложенный лист бумаги и протянула его мне.

— Он оставил это мне.

С упавшим сердцем я взял его, развернул и прочитал:

Моя дорогая Мэми

Мне так жаль, я не могу больше продолжать, пожалуйста, молись за меня, я беру Блэки за компанию, в ящике с носками несколько сотен евро. Я люблю тебя, Мэм.

ХХХХХХХ Эоин

Я вернул ей записку, не в силах произнести ни слова.

— Он использовал свой ремень, чтобы привязать Блэки к себе, — сказала она. — Его ремень Гарда, он был ужасно горд им. Когда они забрали его форму, он оставил ремень себе. Как думаешь, они заберут его обратно?

— Нет… Нет, не заберут.

Я встал, чтобы уйти, пообещал заходить время от времени, проверять, как она.

— Ты так и не съел свой кекс, — сказала она. — Подожди минутку.

Она прошла в альков, завернула его в бумагу и сказала: