Коронация пешки (СИ) - Кас Оксана - Страница 12

— Но они — эталоны корейской красоты!

— Поэтому под них и лепят лица все пластические хирурги страны, — хмыкнул Хару. — И похожа на них разве что Янмей, но и та не кореянка.

— Данби и близняшки очень красивые, — возразила Сольги. — У них большие глаза, аккуратные носики, красивая линия челюсти…

— И что? — хмыкнул Хару. — Возьмем Шэня. С точки зрения корейских стандартов он… средненький. Но сейчас даже в Корее признают, что он выглядит очень хорошо, у него мужественные черты лица, он похож на актера, его лицо запоминается… ну и так далее.

— У Шэня рост, — буркнула Сольги.

— У тебя тоже, кстати. А еще большие глаза с необычным разрезом. А у Юнри — внешность невинного ангелочка. Да, не уровень топовых вижуалов, да и лично мне паразитирование на этом образе всегда казалось отвратительным, но глупо спорить с тем, что многие восхищаются ее свежестью и невинностью.

Сольги задумчиво наклонила голову. Словно желая возразить, она спросила:

— Но не из-за одной же внешности все так вокруг нее носятся?

— Тембр голоса и мимика, — ответил Хару. — То же самое, что у Тэюна. Фанаты такое замечают не сразу, нужно время, а вот работники индустрии сразу обращают внимание. Подвижная мимика и умение ее контролировать во время танца — это большая сила. Если ее научат этим пользоваться… проблемы будут не только у тебя, но и у опытной Данби.

Сольги удивленно посмотрела на Хару:

— Юнри единственная, кто ходит на занятия по актерскому мастерству. Но как ты понял?

— Потому что у нее и так заметна подвижная мимика, — ответил Хару.

Снова стук в дверь, но теперь официанты зашли вдвоем — один поставил тарелки с пастой на стол, второй попросил сказать, когда им будет достаточно сыра — его натирали для пасты прямо при них. Хару попросил вообще не добавлять сыр, Сольги же долго наблюдала, как ее карбонара скрывается под толстым слоем тертого пармезана. Хару даже почувствовал тяжесть в животе, хотя есть это будет не он. Один из официантов сфотографировал их за столом, оба пожелали приятного аппетита и ушли.

За едой они почти не разговаривали — Хару был голоден, потому что сегодняшний завтрак был слишком уж легким, а Сольги… когда-то она говорила, что очень любит сыр.

Но даже после этой порции «сыра с пастой» она захотела десерт. И, пока ждала его, распаковывала свои покупки из гача-магазинчика. Хару снимал ее на телефон, по ее же просьбе.

Одна белка оказалась белой с ярко-синими полосками. Сольги едва не визжала от восторга, показывая суперредкую белку в камеру, тут же обнимала ее, говорила о том, как же ей повезло. Хару улыбался, продолжая снимать. Причин радоваться белке он не видел, но радость кузины была немного заразна.

Когда восторги из-за белки поутихли, она открыла и остальные покупки. В небольшой коробочке — рандом-боксе с канцелярией — были ручки и карандаши, маленький блокнот и какие-то наклеечки. Сольги восхищалась тем, что ей попался блокнот с красивой обложкой, а Хару обратил внимание на наклейки.

— Какие-то они странные, — сказал он.

— Наклейки? Это переводные татуировки. Сейчас…

Она аккуратно отрезала одну картинку (маленькие ножницы у нее были в сумочке — еще одна странность, на взгляд Хару), потом положила картинку на руку, намочила палец в лимонаде и промокнула. Хару уже понял, что это, но кузине мешать не стал. Просто удивился тому, что в качестве временных татуировок детям предлагают такие яркие и мультяшные картинки. Даже не так — удивляло, что в Корее вообще предлагают детям переводные татуировки.

Хару посадил Сольги в такси, чтобы она не бродила по улицам, а сам пошел в студию пешком. Погода хорошая, а пешие прогулки ему всегда нравились. Тем более — в последнее время Хару не преследуют фанатки.

Сасэнки не исчезли совсем. Квартира напротив общежития по-прежнему сдается, там живет какая-то девчонка, у которой прямо на подоконнике стоит бинокль. Вряд ли бинокль ей нужен, чтобы наблюдать за птицами в центре Каннам-гу. Но при этом Хару все еще не знает в лицо жительницу этой квартиры — она очень тщательно скрывается. Скорее всего, сасэнки остались, но теперь следят за ними не так нагло.

Осень — любимое время года Хару. Уже нет удушающей летней жары, желтая пыль и смог — редкость, мало дождей, холода начинаются где-то в ноябре, не раньше. Хару брел по улице и единственное, что немного огорчало — запах плодов гинкго. У гинкго есть «мужские» и «женские» деревья, внешне почти неотличимые, но с маленьким нюансом: «женские» деревья по осени сбрасывают плоды, которые жутко воняют, если их раздавить. Кто-то сравнивает их запах с прогорклым маслом, кто-то — с прокисшим сыром, для Хару они вообще попахивают рвотой. В последнее время в черте города стараются использовать «мужские» деревья, но эта аллея достаточно старая. Хару даже пожалел, что не свернул на другую улицу — там не так красиво, зато под ногами нет этих коварных «вонючих бомб».

На самом деле, гинкго — прекрасное дерево для городского озеленения. Оно устойчиво к жаре и морозам, хорошо фильтрует воздух, красиво выглядит летом, а осенью вообще прекрасно — желтые листья подолгу не облетают, делая осень по-настоящему «золотой». Вот только плоды вонючие… Хару осторожно обходил их, чтобы не запачкать обувь.

Зато красиво.

Уже на середине дороги Хару опомнился, залез в сумку и достал фотоаппарат, который в последнее время часто носил с собой. Возможно, когда придет новый телефон, необходимость в фотоаппарате и пропадет, но на его нынешнем телефоне камера не радует качеством снимков. Хару сделал несколько фотографий улицы и листвы под ногами, потом пошел к студии, чувствуя себя еще более довольным выходным днем.

Иногда для счастья действительно нужно совсем немного — красивая улица в центре Каннам-гу.

Хотя с Сольги тоже неплохо посидели. Он вообще заметил, что ему нравится радовать своих близких — купил Сольги те дурацкие игрушки, а сам счастлив лишь немногим меньше, чем кузина, доставшая из коробки уродливую инопланетную лису.

Вспомнились знаменитый рассказ IU о том, что она любит дарить подарки и старается делать это как можно чаще. Раньше Хару это казалось просто красивой сказочкой для фанатов — она такая добрая, всех пытается осчастливить. Сейчас — начал сомневаться. Потому что начал ощущать при дарении подарков эгоистичное удовольствие: радуются дорогие ему люди — радуется и он.

Студия встретила его полумраком и прохладой. Воскресенье: пустые коридоры, темный проем общей кухни. Кажется, совсем недавно ушел клининг — пахло химозным «зеленым яблоком». В их квартире-общежитии убираются те же люди, что и в Encore, и они очень любят средство для мытья полов с этой отдушкой. У Хару скоро этот запах начнет ассоциироваться с чистотой.

У входа в студию стояла машинка для чистки ботинок — приспособление, которое щетками быстро убирает с обуви уличную грязь. Так как Хару все же пару раз наступил на вонючие плоды гинкго, он был очень рад возможности счистить остатки с подошвы.

Дверь в комнату старика-сторожа была открыта настежь. Он, едва взглянув на вошедшего Хару, тут же снова уткнулся в экран телевизора. Там шло какое-то варьете. Лицо старика освещалось ярким светом экрана, на котором мельтешили картинки. Время от времени он начинал громко смеяться и стучать себя по коленям от восторга. Картинка показалась Хару неприятной, ведь на экране кого-то били бейсбольными битами по спине. Вряд ли это настоящие биты — правила корейских варьете не настолько жестоки, чтобы калечить людей, — но даже удары чем-то из пластика или силикона будут ощущаться крайне болезненно… Хару поморщился: его мнение о старике-стороже разом поменяло свою окраску. Казался таким добродушным старичком, а на деле радуется чужим страданиям.

Работающий телевизор заглушал как звук шагов в коридоре, так и любые звуки внутри комнат. Хару казалось, что в воскресенье в студии будет только один Роун, но заметил включенный свет под одной из дальних дверей — там тоже кто-то работает, получается. А Роун играл на синтезаторе.