Московское небо (СИ) - Градов Константин - Страница 15

Через две минуты — снова. Через две — ещё раз. Прокопенко учил его этому летом, у крыла, на земле. Каждые две минуты, лейтенант, чтобы ведущий знал, что ты — ты, а не пустота. Сейчас Захаров повторял эту формулу мне.

Впервые — не я ему.

Высота — четыреста. Триста. Полоса впереди. Ясная, чистая, без снега. Прокопенко стоит у северного капонира — я его не вижу, но я знаю, что он там.

Заход на полосу. С одной правой. Шасси — рычаг под правой ладонью, рядом с сектором, его я отпустил, дёрнул, вернул на сектор. Шасси пошли. До закрылков я не полез. Не потому что не надо — потому что рука и так держала слишком много.

Касание было жёстким. Хвост опустился сразу, как у Беляева в августе. Я катился по полосе, стрелку скорости видел плохо — тёмные пятна перед глазами шли волнами. Тормоз правой. Ещё. Семёрка остановилась у кромки.

Я выпустил рычаг. Сидел.

Прокопенко успел открыть фонарь раньше, чем подъехала полуторка. Я не помню, как он оказался на крыле — крыло у Ил-2 высокое, ему по плечо. Он был там.

— Командир. — Григорий Тарасович. — Не двигайтесь.

Он отстегнул мои ремни. Левый я не чувствовал, правый щёлкнул сам. Он взял меня под правую подмышку, кто-то снизу — под колени. Меня вытащили из кабины, как мы в августе вытаскивали полкового врача из машины Беляева — с той же осторожностью. На земле я почти стоял. Потом меня посадили на брезент.

Военфельдшер с рыжеватой щетиной — тот же, что был у Беляева. Я узнал его по щетине. Он опустился рядом на колени, разрезал гимнастёрку наискось от ворота, как тогда, в августе. Тот же жест.

— Лейтенант. Лежите. — Лежу.

Он осмотрел рану. Лица его я не видел — оно было выше моей головы. Услышал, как он негромко сказал что-то второму санитару — тот побежал. Принесли носилки.

Я смотрел в небо. Небо было ясное, со ступенчатыми облаками.

Прокопенко стоял над носилками, у моей правой ноги. Тряпки в руке у него не было. Руки висели по швам. Он молчал.

Когда меня подняли в полуторку, он подошёл к борту. На секунду закрыл глаза. Открыл. Поднял правую руку и быстро, мелко, у бедра — перекрестился. Один раз. Не для меня, для себя.

Я сделал вид, что не вижу.

— Григорий Тарасович. — Командир. — Семёрку береги.

Он кивнул. Голос не дал.

Полуторка тронулась.

В дивизионном санбате я пробыл полтора часа. Меня положили на стол, обкололи, прочистили. Осколок вышел не весь — сидел кусочек, маленький, у самой кости. «Возьмут в эвакогоспитале», — сказал санбатовский врач. Голос у него был сорванный, старческий, хотя на вид ему было лет сорок. Усталость старит.

— Куда повезёте? — Дальше на восток. Ближе к Москве. — А если конкретно? — Конкретно скажет шофёр, лейтенант. Лежите.

Меня перевязали. Левую руку — на пращ. Гимнастёрку — старую, разрезанную — мне отдали, под голову. Сапоги остались на ногах.

В нагрудном по-прежнему лежали кисет Степана Осиповича и список Бурцева. Я проверил правой ладонью через гимнастёрку — на месте.

В списке Бурцева была Лида. Это надо было не забыть.

В полуторку нас поднимали втроём — меня и ещё двоих. Один — пехотный сержант с замотанной головой, лежал, не разговаривал. Второй — молодой связист, нога. Связист всё извинялся перед санитаром, что не может сам. Санитар отмахивался.

Кузов застелили шинелями. Я лёг ближе к кабине, на правый бок — на левом было нельзя. Брезент над нами натянули, но не до конца — щель оставалась с задней стороны. Через щель я видел дорогу.

Полуторка шла плохо — колеи разъезжены, на буграх машину било. Каждый удар отдавал в плечо. Я считал удары, потом перестал.

За щелью брезента уходила полоса. Капонир семёрки. Тёмная фигура Прокопенко у крыла — он уже снова был там. Дальше — лес. Потом — край полосы.

Дорога повернула на восток.

Полуторка выехала на просёлок. Мимо проходили верхушки сосен — быстро, низко, осенние. Иногда поле, чёрное с белым. Иногда телеграфные столбы, тоненькие, накренённые.

Я думал о том, что месяц назад — в Вязьме, на переформировании — у меня было полно работы. Сейчас её не было совсем. Не отдых — пустота. Чужая.

Связист тихо просил воды. Я нашарил во внутреннем кармане фляжку правой рукой и протянул.

— Спасибо, лейтенант. — Пей.

Он пил долго. Жилы на шее ходили. Завинтил, вернул.

— Куда нас везут? — Дальше.

Полуторка шла. Дорога поднялась на холм, спустилась. На указателе у развилки название было чёрной краской по белому, но я не разобрал — мимо прошло слишком быстро, и шея не поворачивалась.

Дорога шла на восток. Теперь и для меня.

Снегири я увидел сначала через щель в брезенте — низкие крыши, мокрые сосны, желтоватую школу на повороте. Над крыльцом висела табличка, чёрной краской по белому: «Эвакогоспиталь 1812». Полуторка дошла до ворот и встала.

Меня сняли с кузова на руках, потому что левая была в праще, а правую я держал за борт всю дорогу и в одну сторону теперь не разгибал. На крыльце пахло дёгтем — чем-то мазали ступени, чтобы не скользили. Внутри пахло уже не дёгтем — карболкой, мокрой ватой и тем, по чему сразу узнаёшь, что попал, куда попал.

Школьный вестибюль был забит. На полу — носилки, на носилках — раненые, кто-то стонал, кто-то молчал, кто-то спал с открытым ртом. Между носилками ходили санитары, перешагивали аккуратно, как через грядку. Я стоял у стены, прислонившись здоровой стороной, и считал в уме: на семь носилок я был один — ходячий, лёгкий, в праще. У меня осколок в плече, который кость не задел. У них — то, что я и ваксе на сапоге не пожелаю.

В углу за маленьким столиком сидела пожилая женщина в халате и записывала. Чернильница стояла рядом, в кляксах. Журнал у неё был не журнал — потёртая ученическая тетрадь с надписью «по чистописанию» на обложке.

— Фамилия. — Соколов. — Звание. — Лейтенант. — Часть. — Сто сорок седьмой штурмовой.

Она кивнула, не подняв глаз, и записала. Номер полка её не задел — за день, видно, проходило таких номеров достаточно, чтобы все они стали словом «полк».

— Ранение? — Левая лопатка. Осколок. — Сидите. Позовут.

Сидеть было негде. Я остался стоять.

Позвали через полчаса. Перевязочная была дальше по коридору — бывший спортзал, по углам ещё уцелели крюки от каких-то прежних снарядов, на стенах — выцветшие плакаты по физкультуре. Простыни на столах висели тяжёлые от сырости, прокипячённые сегодня утром, не успевшие высохнуть.

Хирург оказался пожилой, в очках, с лицом, на котором было как будто стёрто всё, кроме глаз. Глаза работали — остальное только обслуживало. Он велел снять гимнастёрку, кивнул ассистенту, и тот подал шприц. Новокаин. Потом — морфин в мышцу. Я лёг лицом вниз, и плечо начало уходить — не из тела, а из сознания. Тело осталось на месте, плечо — нет.

Хирург работал молча. Иногда говорил ассистенту короткое — «ширь», «возьми пинцетом», «здесь». Я слышал, как звякает металл о металл, и считал звяки, потому что считать было удобнее, чем не считать. В какой-то момент боль стала не болью, а давлением изнутри, будто лопатку пытались сдвинуть пальцем. Я упёрся лбом в холодную клеёнку и считал выдохи. На двадцать третьем что-то у меня в спине зацепило — не больно, а как будто потянули нитку, на которой держится вся одежда.

— Готов.

И тут же:

— Вот он.

Что-то стукнуло о металл лотка. Хирург обошёл стол, остановился у моего лица и положил на простыню рядом со щекой осколок. Серый, неровный, в полтора сантиметра, с одним рваным краем.

— Запасной. Себе на память.

Я не ответил, потому что отвечать было нечем — рот не работал, как и плечо. Хирург подождал секунду, потом сам взял осколок и положил мне на ладонь правой. Ладонь сжалась.

Перевязали туго, левую руку поправили в праще, помогли сесть, помогли встать. В коридоре стояла санитарка с серым одеялом и показала в дальний конец. Палата у меня была у северного окна.

Я успел заметить только, что одеяло было серое, а простыня — белая, и что у соседа справа над койкой к стене приколочена дощечка с фамилией, которую я не разглядел. Морфин дошёл до головы, и голова поплыла. Я поплыл вместе с ней.