Бастард Александра 3 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 11

— Антигона армия уважала, — задумчиво протянул Патрокл, а Эвмен поддержал:

— Одноглазый хоть и склочным был человеком, но честным, в царскую казну никогда лапу не запускал, а ведь во времена Восточного похода через него все снабжение Великой армии шло.

Подумав с минуту, он добавил еще:

— Да и вообще, войску нравятся пышные похороны. Такие торжества придают воинам уверенности, что их тоже когда-нибудь похоронят достойно, а не бросят на поживу зверью.

И те и другие доводы были убедительны, но слова Эвмена про уверенность оказались решающими. Я ведь тоже смертен и, если что, хочу, чтобы и меня похоронили с достоинством. Так что я решил придерживаться краеугольного принципа — как ты к людям, так и они к тебе!

Сейчас, стоя примерно в тридцати шагах от погребальной поленницы, я вижу, что приготовления закончены, и воин с факелом в руках замер в ожидании команды. Даю отмашку, и тот запаливает костер с разных сторон. Пропитанные смолой дрова вспыхивают мгновенно, и почти сразу в воздухе повисает тошнотворный запах горелой плоти.

Несколько секунд щурюсь на яркое пламя, а затем отвожу взгляд в сторону. Там, чуть левее, рабы уже заканчивают насыпать курган над братской могилой моих воинов. На этом кургане я приказал поставить стелу с высеченными именами всех ста восьмидесяти семи человек, что лежат в этой земле.

Почему я не устроил своим воинам такую же кремацию, как и Антигону? Тут причина вполне объективная. Полностью сжечь человеческое тело непросто: только для двух тел понадобилась поленница аж кубов на шесть, а чтобы сжечь сто восемьдесят семь тел, нужен целый лес дров. Тут, банально, столько нет. Пройдет не один месяц, прежде чем удастся завести необходимое количество; к этому времени тела уже, попросту, сгниют.

Так что пришлось обходиться без костров, но и без кремации я сумел устроить так, чтобы павшие герои получили все заслуженные ими почести. Их начали хоронить сегодня с рассветом. В центре большого поля уже с ночи была выкопана большая могила, а с первыми лучами солнца вокруг нее, огромным прямоугольником, выстроились все подразделения моей армии.

Квадрат за квадратом, подняв к небу длинные сарисы, стояли синтагмы фалангитов и тяжелой пехоты. Конница в полном боевом снаряжении замерла плотными шеренгами с другой стороны, а багрово-красный рассвет лишь придавал этой минуте еще большей торжественности. Затем, разрывая утренний воздух с отчаянным надрывом, завыли трубы, и под их траурный плач начали выносить тела.

Прежде чем опускать их в могилу, жрецы положили на веки каждому воину по оболу, чтобы было чем расплатиться с Хароном за переправу.

Когда жрецы закончили погребальный ритуал, я произнес речь. Коротко и без пафоса поблагодарил погибших за ратный подвиг, пожелал их душам безмятежного спокойствия в царстве Аида. Пообещал позаботиться об их семьях, а затем, уже обращаясь к живым, поклялся, что ни один из моих воинов никогда не останется на поле боя без должного погребения.

Войско встретило мои слова дружным ревом «слава царю Гераклу», и лишь после этого я дал сигнал закапывать. Почти две сотни рабов быстро взялись за дело и, засыпав могилу, принялись насыпать курган сверху. Землю брали здесь же, недалеко, поэтому работа шла споро, но ждать все равно не стали, и уже Эвмен обратился к войску с призывом отдать должное врагам, что храбро сражались на поле боя.

Костер для Антигона с сыном и могилу для их воинов приготовили на этом же поле, но чуть в стороне, и теперь вот я вместе со всем войском стою и жду, пока прогорит костер. В это же время рабы опускают в соседнюю могилу две тысячи пятьдесят три мертвых тела, что еще вчера стояли во вражеском строю.

Жар большого костра ощущается даже на расстоянии, и вскоре под громкий треск развалилась поленница, смешав пепел сгоревших тел с золой костра. Еще примерно через полчаса от костра остались только раскаленные угли.

В полной тишине останки Антигона и его сына перенесли в братскую могилу к их мертвым воинам.

— Пусть покоятся с миром! — объявляю громко, так чтобы меня слышало все войско. — Я прощаю их и надеюсь, что Аид также примет их мятущиеся души!

Я замолчал, и по сигналу Эвмена рабы начали шустро работать лопатами. Всего несколько минут, и могила уже закопана. Никакого надгробия и тем более кургана: ровное поле, отличающееся от прочей равнины лишь свежевскопанной землей.

Едва рабы закончили утаптывать землю, я вновь обращаюсь к войску.

— Это, — взмахом руки показываю на курган и стелу на его вершине, — удел тех, кто погиб за своего царя! Поименная и беспримерная слава в веках! Благодарная память потомков на тысячи лет! А это, — моя рука указала на ровную утоптанную землю на другой могиле, — участь наших врагов! Безвестная и безымянная гибель. Имена, которые никто и никогда не вспомнит! Пусть все, кто решится поднять оружие против нас, знают об этом! Мы не держим зла на мертвых, но беспощадны к живым врагам!

Прокричав это в тысячи нацеленных на меня глаз и получив в ответ очередной рев — «слава царю Гераклу!», я разворачиваюсь и иду прямо сквозь стоящую за мной свиту. Люди расступаются передо мной, а я шагаю, сохраняя степенную торжественность. Взгляд невольно отмечает проплывающие мимо лица: Эвмен, Эней, Патрокл, Экзарм; за ними пошли таксиархи и гиппархи. В глазах умудренных жизнью ветеранов я читаю полное согласие и глубокое уважение, а у молодых командиров конницы — откровенный восторг и фанатичное почитание.

За моими полководцами стоят те, кто еще недавно командовали вражеским войском, а сейчас покаялись и присягнули мне. У этих за маской смирения я вижу скрытую настороженность и затаившийся страх.

«Ничего, перемелется — мука будет!» — усмехнувшись про себя, иду дальше и вижу среди толпящейся городской верхушки лица Неарха и Дионисия.

Их обоих взяли в плен во время штурма лагеря и привели ко мне. Я приказал их отпустить, сказав, что не держу на них зла, и они вольны в своем решении — присоединиться ко мне или покинуть лагерь в любое время. То, что они оба еще здесь, немного удивительно, но радует, поскольку у меня появилась мысль, как можно их использовать.

Остановившись перед Неархом, я задерживаю свой взгляд на его лице. Старый наварх не отводит глаз, но старается, чтобы в них не читался вызов. Пару мгновений я держу его под прицелом, а потом говорю:

— К полудню зайди ко мне, поговорим. — Сделав шаг и словно бы неожиданно вспомнив, оборачиваюсь к афинянину. — А тебя, Дионисий, я жду к вечеру.

Лёгкий ветерок колеблет полог шатра, но внутри всё равно душно. Откинувшись на спинку кресла, я смотрю на сидящего напротив Неарха. Ему всего сорок семь лет, но выглядит он намного старше. Полностью седые волосы, глубокие морщины — видно, что жизнь сильно потрепала его. Как бывший капитан, могу добавить, что жизнь на корабле вообще не способствует здоровью и долголетию.

Неарх явно чувствует себя не в своей тарелке. Во-первых, как и всем греко-македонянам, сидячая поза ему некомфортна. В его понимании, на приёме у царя надо стоять, а на званом обеде у друга — возлежать. А здесь он кто? Непонимание ситуации для него ещё хуже, чем неудобное кресло, поэтому он и выглядит так, словно метафора «кол проглотил» писалась именно с него. Спина прямая, подбородок вскинут, и в каждой мышце чувствуется нервное напряжение.

Его взвинченное состояние мне понятно, и кресло, пожалуй, тут ни при чём. Главная причина кроется в том, что сейчас он сидит напротив того, в ком упорно не желал признавать своего законного царя. И хотя я, вроде бы, уже простил и даже отпустил его, он всё равно до конца не уверен. А вдруг это игра? Вдруг я решил поиздеваться над жертвой — дать ей сначала иллюзию свободы, а потом безжалостно прикончить.

Он ведь прекрасно знает закон всех царей, как прошлого, так и настоящего: можно простить врага, защищающего родную землю, но прощать своего подданного, вставшего на сторону врага, нельзя. Знает и потому нервничает. Он не трус, и я уверен, если придётся идти на казнь, он примет её достойно, но, как говорится, ожидание смерти хуже самой смерти!