Истинная ведьма (СИ) - Ломанова Евгения "Сказочница Ена" - Страница 18

— Там, в больнице вашей, люди которым надо помогать?

— Она не моя. На пожертвования построена. Пять лет собирали и собрали наконец. В целом да. Надо помогать. Только учтите, все не так красиво, как вам может это представляется. Болезнь это грязь, кровь, гной, плачь и стоны боли. Простите уж, за некрасивые подробности.

— А когда можно прийти и куда?

Он на меня уставился, глаза буравит, будто в самое нутро хочет заглянуть. А я будто воздуху свежего глотнула, аж про злыдню Василиску забыла.

— Вы серьезно? Признаться честно, я пожалел, что предложил вам это, сразу же как только проговорил.

— Серьезней некуда. Я готова. Хоть сейчас!

— Вам самой сейчас помощь требуется. И кстати, мы уже приехали, — кивнул он на ворота моего дома к которым мы незаметно, за беседой, подкатили. А когда руку подал, чтоб помочь мне спуститься, спросил: — Совсем забыл, Сергей Владимирович как себя чувствует?

— Спит он. Хорошо ему.

Вот докука! Лучше бы про больницу ту рассказал. Это ж как ладно складывается! Не надо искать никого, сами болезные ко мне идти будут! Сколько я там силушки-то наберу!

— Что значит спит? До сих пор не пришел в себя? Ну-ка давайте я его еще раз осмотрю. Это уже не нормальная реакция.

Пришлось с ним идти. Сергей как лежал, так и лежит. Чего на него смотреть? Я на пороге стебелек почун-травы положила, допрежь чем уйти, чтоб никто не сунулся. Простому человеку через нее никак не переступить. Мало ли, дурных людей с дурными мыслями. Специально первой в комнату прошла, чтоб доктор не заметил, да подолом стебель в сторону смела.

— По виду, ничего не изменилось. Но он совсем не просыпался?

— Да хорошо с ним все, — отмахнулась я. — Неужто так не видно? Руки-ноги теплые, жару нету. Сердце ровнехонько бьется, дыхание глубокое.

Вячеслав Петрович на меня странный взгляд бросил, подошел и за руку болезного взял, да часы из кармана достал. Это он так чудно замеряет, как сердце бьется.

— Вы изучали еще и медицину? Откуда вдруг такие глубокие познания? Пульс и правда ровный и наполнение хорошее.

— Пусть спит, раз телу то требуется. Не нашего это ума дело. Вы мне про больницу лучше расскажите.

Доктор вздохнул, бросил еще один взгляд на больного, которому он не был без надобности. Будто сам с собой чегой-то решал. Я не мешала.

— Вы правы. Природа лучший лекарь. Давайте поговорим, где-нибудь в другом месте, чтобы не мешать выздоровлению.

Перешли мы в гостиную, расселись.

— От вас никто не будет требовать ухаживать за больными. Но чем помочь всегда найдется. Не буду скрывать, дело это грязное и вовсе не такое романтичное, как вам может быть кажется. Убирать утки, менять и стирать кровавые и гнойные бинты, то еще удовольствие. Я специально говорю так прямо, без прикрас, чтобы вы оценили и поняли, по силам ли вам это. Все же вам много чего неприятного придется там увидеть.

Напужал. Меня. Вот смех-то! Я-то думала, чего он ломается, а он вона что. Опасается, что я чего-то непотребного насмотрюсь. Эх, паря. Поглядел бы ты на меня, когда я ратнику раненному, зубами стрелу вырывала из тела. Чисто упырица, вся в кровушке перемазалась. А что делать было, даже ножа, смешно сказать, чтоб ее окаянную вырезать, не нашлось ни у меня, ни у него. Зато ратник тот живехонек остался. Обжинился и детишек народил.

— Не боюся я. И грязь мне не страшна. По делу говорите.

— Вижу, что вы серьезно настроены. Ну, что ж. Давайте попробуем, какая из вас сестра милосердия получится. Но только уговор. Станет тяжело, разочаруетесь — сразу скажите. Я не буду вас упрекать если откажетесь.

— Не откажусь.

Он снова в глаза мне посмотрел долгим взглядом, но больше отговаривать не стал. Объяснил кратко, куда мне приходить и когда, с тем и ушел. Жалко только, что только через два дня можно было в ту больницу идти.

Я бы прям сейчас пошла. Только доктор ушел, я к тиши дома прислушалась и снова муторно на сердце стало. Вспомнила Василису, так и вовсе хоть вой.

И что ж это делается, люди добрые? Чего ж нету мне сироте покою на свете белом? За что?!

Что толку только слезы лить? Всю жизнь одна, да сама, так и нечего жаловаться. Спасать себя самой надо. Пошла к себе в подвал, да делом занялась. Сначала все в себя не могла придти — руки дрожали, да слезы нет-нет, да на глаза наворачивались, застили взор. Я уж и не помнила когда плакала в своей жизни, а тут чуть что так в сразу в слезы. Эх, тело молодое, глупое…

Занялась крапивой. Трепать ее стала, так и отвлеклась маненько.

— Ирина Дмитриевна, — заныла она, сызнова явившись. — Уж стемнело, а вы все тут. Сколько можно-то? Не ели ничего опять весь день. Сколько доктор на вас ругался, а вам все равно. Нравится в обмороки хлопаться?

— Не зуди, оса. Готовь снедь, щаз приду.

С крапивой я к тому времени разобралась. Спина, да руки ныли уже от непривычной работы. Ну и хорошо, крепче сон будет. Мне боярыней жить не довелось, так и тут не светит. Надо сызново привыкать, тело в строгости держать.

Повечеряла и спать сразу пошла. Только отдохнуть мне не дали. За полночь едва перевалило, как домомвенок явился.

— Стряслось чего?

Он беспокойно крутился то возле кровати, то к двери отбегая. Ясно, что за ним идти надобно. Ох, как не хотелось из мягкой постелюшки выбираться, да дело видать важнее. Накинула платок поверх сорочки, да так и пошла, простоволосая, да босая. Авось не увидит никто.

Идти в лес пришлось. Бедные мои ноженьки. Непривычные без обувки, все исколола. Да забыла о том, когда мы к лешему пришли.

— Здрав будь, дяденька леший. Стряслось чего?

— И тебе не хворать, матушка. Ты давеча про лес спрашивала, так я птиц послал разведать.

— И что же?

— А ничего. Не вернулась ни одна. Тревожно мне. Я уж и сам собрался к месту тому сходить, да только не смог.

— Не смог?!

Это еще что за невидаль? Чтоб хозяин леса и в своих владениях куда-то пройти не смог?!

— Сам не знаю. Ноги не идут. А лес там, будто дымкой черной затянутый. Никогда такого не видал.

— И давно это место таким стало? — удивительно мне очень такое слушать.

— Так вот то-то и оно! Я ж этим лесом многие лета хороводю. А до сей поры, пока ты не сказала и не знал, что есть тут такое место. Как такое могет быть?

Отвод для нечисти. Вот что это такое, тут сообразила я. Я такими пользовалась раньше. И вельми сильный. Чтоб лешего отвадить, да столько годков? Это какая ж силища нужна? Аж самой боязно и тревожно стало.

— Как бы мне на то место поглядеть, дядюшка? Хоть издали?

— Не побоишься?

— Не побоюсь.

Дело серьезное. Тут люди в кой-то веки не зря болтали, страху нагоняли. Вон и леший напужался, раз вопросы такие мне ведьме задает. Чудно только, что за столько лет, а до людского жилья рукой подать, и никто ничего не сделал. Ведьмы же не сразу повывелись на свете белом? Да хоть спалить тот лес могли запросто. Но вот не спалили. Как так-то?

— Только силушки во мне почитай нет. Сама я не дойду, — не стала я скрывать.

— Так может погодим? Куда ж тебе такой калечной?

— Так я в чащу не полезу. Говорю же — погляжу и назад. Есть у меня догадка, да проверить ее надобно. Вернусь, подготовлюсь, да глядишь выведем эту напасть.

— Ну смотри. Те людишки, что мой лес рубят, в тот лесок тоже заглядывают. И как дурные из него уходят, только по краешку проходя.

— Откуда знаешь, дядюшка?

— Звери рассказывали.

Значит правда. Звери не люди, как брехать не разумеют.

Леший замер, у меня по рукам мурашки побежали. Зов не слышимый привел к нам зверя. Ветки затрещали раступаясь перед могучим телом секача. Ох и здоров! Почти с меня ростом в холке, клыки торчат, мне рукою не обхватить в основании, глаза как огнем горят, а шкура серебром переливается. И в мои времена такие нечасто встречались.

Поклонилась я лешему и на спину секачу запрыгнула. Тот всхрапнул, да как понесеться! Едва платок не потеряла, глаза слезами от ветра встречного пеленой покрыло. Домчались мы скоренько. Секачь так резко встал, что не будь я к тому готова и не знаи его повадку, скатилась бы с его спины кубарем и насмерть расшиблась.