По воле случая или трофей для орка (СИ) - Мурзаева Бай - Страница 13

— Я ручаюсь за нее, — его голос прозвучал тихо, но твердо. — Значит, и отвечать я буду. Ее слово — мое слово. Ее вина — моя вина.

Между отцом и сыном пробежала незримая молния. Ульгар смерил Гриома взглядом, полным ярости и… уважения к его безумной преданности.

Я кивнула Ульгару и подошла к орчихе с девочкой. Та смотрела на меня с дикой смесью надежды и ужаса, ее дрожащие пальцы впились в мою руку.

— Пожалуйста, помоги ей, — прошептала она.

— Нет! Закон един для всех, предки разгневаются! — пронзительно завизжала шаманка, простирая руки, словно пытаясь закрыть ими ребенка от моего взора.

Ульгар обрубил ее крик властным жестом и голосом, не терпящим возражений:

— Я здесь — закон! — его рык заставил шаманку отпрянуть. — И если я разгневаюсь… это будет куда страшнее гнева предков для тебя.

Я опустилась на колени рядом с девочкой и закрыла глаза, отгораживаясь от окружающего мира. Внутри все сжалось в комок страха, но я должна была попробовать. Не для того, чтобы что-то доказать им. А для девочки, которой еще предстояло прожить долгую жизнь.

Закрыла глаза, отсекая все: тяжелый взгляд Ульгара, злобное пыхтение шаманки, напряженное молчание толпы и даже присутствие Гриома. Остался только слабый, прерывистый хрип ребенка и леденящая энергия паразита, что исходила от нее.

Протянула руки, едва касаясь висков девочки, и призвала знакомую энергию исцеления. Теплый, золотой свет, что сращивал плоть и кости, поток жизни. Но едва он коснулся ребенка, я ощутила удар. Холодная энергия паразита не просто сопротивлялась — она пожирала свет, становясь лишь сильнее.

Девочка слабо застонала, и ее тело выгнулось в мучительном спазме.

Руки задрожали, паника нарастала. Не получается. И почему я решила, что смогу помочь? Я посмотрела на лицо девочки, на синеву губ. Она умрет, если ей не помочь…

Я чувствовала, как распространяется гул разочарования и гнева вокруг. Шаманка что-то ядовито шипела.

Если вспомнить, то белая молния, что вырывалась из моих рук в лесу, это была магия уничтожения.

Уничтожения…

Это безумие.

Применить разрушительную магию к умирающему ребенку? Но иного выхода у меня нет. Либо я осмелюсь на это безумие, либо она умрет на моих руках.

Снова сосредоточилась, но на этот раз искала внутри колючую энергию. Представила ее как маленькую, острую иголочку. В пальцах заныло знакомое покалывание, но на этот раз оно было обжигающим.

Я направила его внутрь, выискивая холодную энергию. И увидела внутри черную, пульсирующую паутину, опутавшую яркую искру жизни ребенка. Паутина сжималась, вытягивая из нее силы.

Сконцентрировалась на одном тончайшем волокне и запустила в него тонкую иголочку — крошечную молнию. Раздался тихий, противный шипящий звук. Черная нить дрогнула и рассыпалась в прах. Искорка девочки вспыхнула чуть ярче.

Сработало.

Принялась за следующую нить, потом за третью. Требовалась невероятная концентрация. Каждое движение должно быть ювелирным, чтобы не задеть хрупкую искру жизни.

Пот стекал по моим вискам, спина ныла от напряжения. Я чувствовала, как силы покидают меня, но останавливаться нельзя.

Я продвигалась все быстрее. Белые искорки плясали под моими пальцами, выжигая нити паразита. Черная паутина таяла на глазах. Искра жизни внутри ребенка разгоралась, крепла, наполнялась теплом.

Последняя ниточка исчезла, и я отшатнулась. Мир поплыл перед глазами. Я упала бы на землю, но чья-то сильная рука подхватила меня за плечо.

Я открыла глаза, с трудом фокусируясь. Гриом стоял на коленях рядом, его ладонь все еще сжимала мое плечо, а в глазах, пристально всматривавшихся в мои, читалась тревога, граничащая с паникой.

— Ты как? — его голос был низким и хриплым от сдержанных эмоций.

Я улыбнулась, довольная проделанной работой.

— Хорошо.

Девочка на руках у матери сделала глубокий, ровный вдох. Сероватый оттенок с ее кожи спал, уступив место здоровому зеленому румянцу. Она медленно открыла глаза.

Тишину разорвал сдавленный, счастливый плач матери. Она прижала к себе девочку, заливаясь слезами.

Дорг обнял их и, посмотрев на меня, благодарно кивнул. В его глазах не осталось и тени недоверия — только облегчение и благодарность.

Ульгар подошел ближе. Его тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам.

— Наша численность сократилась после битв с тварями, — в его голосе впервые прозвучала не только власть, но и тяжесть ответственности. — Сейчас мы должны дорожить каждой жизнью. Каждой. — Он сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в сознании всех собравшихся. — Ты спасла ребенка. Клан этого не забудет.

Я была слишком измотана, чтобы ответить, и лишь кивнула ему, чувствуя, как от этого простого жеста мир снова начинает плыть перед глазами.

Я стояла, почти повиснув на Гриоме, чувствуя, как его рука крепко держит меня за талию, не давая упасть, и с улыбкой смотрела, как орчиха радостно обнимает своего ребенка.

Солнце стояло в зените, окрашивая степь в ослепительное золото, и, казалось, сама земля затаила дыхание в ожидании. Прошло две недели, и сегодня лагерь жил не своими обычными ритмами. Привычный гул сменился торжественным, почтительным молчанием. В центре круга, у шатра вождя, собрался весь клан. Мужчины, женщины, дети — все вышли, чтобы стать свидетелями.

Я стояла рядом с Гриомом, стараясь дышать ровно. На мне была все та же походная одежда, но кто-то из женщин дал мне чистую, белую рубаху из тонкой шерсти. Волосы были заплетены в простую, но тугую косу.

Ульгар вышел из шатра. На нем был традиционный набедренник из толстой кожи, а через грудь — перевязь с амулетами, свидетельствующими о его статусе. В руках он держал два предмета: чашу из темного отполированного временем дерева и небольшой кинжал с рукоятью, обмотанной кожей.

Воцарилась тишина, даже дети притихли. Ульгар подошел к нам, его взгляд был твердым, но без прежней суровости.

— Ты пришла в наш дом чужой, — его голос гремел в тишине.

Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как десятки глаз впиваются в меня.

— Но степь видит душу и намерения, — продолжил он. — Ты приложила немало силы, чтобы спасти жизнь ребенку.

Он поднял деревянную чашу. В ней дымилась темная, густая жидкость, пахнущая горькими травами.

— Испей из чаши жизни нашего клана, — сказал Ульгар. — Стань частью нашего рода.

Я взяла чашу дрожащими руками. Глоток был обжигающим и терпким, с непривычным травяным привкусом, который обжигал язык и согревал горло. Но я выпила до дна, чувствуя, как тепло разливается по жилам.

Затем Ульгар взял кинжал, и его лезвие блеснуло на солнце.

— Кровь к крови. Дух к духу.

И протянул его к Гриому. Тот взял клинок без тени сомнения, провел острием по своей ладони, и по зеленой коже выступила темная кровь. Потом протянул кинжал мне, холодный и невероятно тяжелый. Я приставила его к своей ладони, глядя на бледную кожу. Это был последний рубеж. Последняя грань между той, кем я была, и будущим.

Я провела. Боль была острой, алая кровь выступила на моей ладони.

Гриом протянул свою окровавленную руку, и я прижала к ней свою. Наша кровь смешалась.

— Отныне ты не чужая, — голос Ульгара прозвучал с новой силой, обращаясь ко всему клану. — Отныне ты — Туари! Очищающее Пламя! Пара Гриома, сына Ульгара!

Он повернул наши сцепленные руки к собравшимся.

— Клан! Примите ее!

И громовой рев поднялся в ответ.

Я стояла, прижимая свою кровоточащую руку к руке Гриома, и смотрела на это море зеленых лиц, на эти глаза, в которых теперь было признание.

Я нашла свой дом и семью. У меня теперь новое имя. И оно звучало в крике клана, становилось частью ветра, частью степи.

Когда шум стих, в наступившей тишине ко мне подошла та самая мать с ребенком на руках. Девочка, чьи глаза теперь сияли здоровым блеском, улыбаясь, протянула мне полевой цветок — маленький, лиловый, невероятно хрупкий. Я взяла его, улыбнувшись в ответ.