Звереныш - Хоффман Рита - Страница 21

Герда не похвалила его — была слишком занята нанесением рунических узоров на ствол госпожи.

— Бузина?..

— От жара и зубной боли. Если лихорадит, ветку бузины следует воткнуть в землю, чтобы лихорадка ушла в нее.

— Но?

— Но? — задумчиво повторил Вольф. — Ах!.. Но лихорадка перейдет к первому, кто пройдет мимо ветки.

— Не забывай о последствиях, звереныш. Мало лечить, нужно понимать, кто расплатится за спасение вместо тебя.

— Я не могу делать так, чтобы не платил никто?

— Часто тебе на рынке еду просто так давали?

— Никогда.

— Вот и не говори глупостей.

Вздохнув, Вольф кивнул. Он начинал привыкать к злым законам колдовства. Ничто не делалось просто так — за каждым ритуалом следовала расплата, и мастерство колдуна состояло в том, чтобы заставить расплатиться кого-то другого.

— Не хочу причинять вред, — пробормотал он.

— Придется, куда ты денешься? — Хеда вытерла пот со лба рукавом плаща и бросила на землю грубую кисть, измазанную смесью золы и воды.

— Все сейдманны это делали? — полюбопытствовал Вольф.

— Мы видели только тех, которых обучали сами, — напомнила Герда. — Вред причиняют все — кто-то больше, кто-то меньше. Кто-то мечом, кто-то колдовством. Обычно мужчины заняты тяжелой работой и мыслями о том, как прокормить голодные рты, ждущие их дома. Женщины же во все века творили колдовство: готовили что-то съедобное, даже если в доме почти не было еды, выхаживали больных, лечили старых. Они искусны в делах, в которых мужчины ничего не смыслят. Занимаясь вязанием, наделенная силой женщина может случайно завязать узлами судьбы недоброжелателей.

— Случайно? — Вольф ахнул.

— Многие даже не знают, что способны творить колдовство, — беспечно подтвердила Герда. — Тратят жизнь, прозябая в нищете, хотя могли бы готовить отвары и помогать беременным в родах.

— Повитухи тоже колдуньи, мальчишка. — Хеда усмехнулась, демонстрируя пожелтевшие от старости зубы. — Выносить дитя недостаточно, нужно умело привести его на свет. Они поют песни, вводя роженицу в состояние поверхностного сна, чтобы уменьшить ее боль, делают надрезы, если приходится.

— Надрезы?!

— Зря ты об этом заговорила, Хеда, звереныш еще маловат, — прокряхтела Герда, медленно поднимаясь с земли.

— Сегодня маловат, а завтра…

— Расскажите еще! — потребовал Вольф.

— Ведуньи, колдуньи, гадательницы, повитухи, прорицательницы — почти всегда женщины, — заключила Хеда. — Снохождение и вовсе присуще только нам.

— Люди считают, что колдуют древние старухи, но это не так, — добавила Герда. — Хотя в старости времени на постижение тайных искусств становится бесспорно больше.

— Каждой наделенной знанием и силой женщине стоит помнить, что соседи терпят ее лишь до тех пор, пока не случится что-то дурное. Те, кто вчера приходил за помощью в родах, первыми подожгут твой дом, если начнется падеж скота. — Лицо Хеды помрачнело. — Люди Светочи пытаются убедить всех в том, что колдовство не несет ничего хорошего, только вред.

— Они врут?

— Они не ведают, что говорят. — Герда сплюнула на землю. — Задолго до появления Светочи в этих краях все доверяли колдуньям и бегали к ним. Теперь же Факельщики утверждают, что излечить хворь можно только молитвами и их странной медициной.

— Но люди все равно приходят за помощью к целительницам, — не без удовольствия добавила Хеда. — Лекари Светочи способны лишь возиться в моче больных и лепить на них пиявок, настоящего исцеления от них не дождаться.

— Те, кто освоил траволечение, годны хоть на что-то, — неожиданно вступилась за монахов Герда.

— Но они продолжают избегать ядовитых растений: слишком глупы, чтобы понять, что порой яд и есть лекарство. Вопрос только в количестве. — Хеда похлопала ладонью по исписанному рунами стволу. — Пожалуй, все готово.

Холодный ветер принес клочья тумана, теперь плавающие у самой земли. Вольф задрал голову и стал наблюдать за тем, как облетают листья с веток госпожи. Гильбхард[15] медленно погружал Грюневальд в спячку, раздевал деревья и нес с собой запах скорой зимы.

— Сегодня особая ночь, звереныш. — Герда похлопала Вольфа по плечу. — Ты впервые услышишь вардлокур.

— Сегодня?!

Все это время он старательно делал вид, что забыл про изувеченные тела хагазусс, но страх перед их колдовством, перед сейдом и Завесой неустанно преследовал его, дышал в затылок, а после слов Герды вовсе обхватил горло ледяными липкими пальцами.

— Руны, которые мы нанесли на ствол, не просто знаки. Это сплетение слов и символов, тайнопись, известная только нам и сейдконам. Но скоро и ты поймешь, что они значат. Пришло время взглянуть на Завесу, звереныш. Времени больше нет. — Герда легко подтолкнула его в спину. — Тебе нужно переодеться.

— Я… Но я…

Он не мог говорить. Слова застревали в горле, шипами впиваясь в чувствительную плоть. А что, если и он станет таким же? Что, если его тело исказится?!

— Ты должен идти туда, где страшно, — твердо сказала Хеда. — Теперь это единственный правильный путь.

Герда заставила его спуститься в проход меж корней. Вольф тоскливо взглянул на темнеющее небо — ему казалось, что он видит его в последний раз.

За госпожой появился грубо сколоченный помост, а на нем — скамья. Маленькие жаровни, расставленные вокруг, давали больше дыма, чем света, — огонь не мог рассеять ночную тьму. Грюневальд замолчал так же, как в ту ночь, когда появились шраты, тишину нарушали только шаги хагазусс и шарканье Вольфа.

Ему не позволили остаться внизу — Хеда затащила его на помост и усадила на скамью между собой и Гердой. В руках хагазуссы держали длинные кривые посохи с грубыми камнями, заменявшими набалдашники. Вольф напряженно вгляделся в темноту и вдруг заметил движение — к тусклому свету жаровен выходили Иные. Среди них были и Анке с Витцем, и цверги, и даже Мрачнейшая, державшаяся поодаль. Никто ничего не говорил, будто нарушать тишину было запрещено чьим-то негласным приказом.

Мрачнейшая приблизилась к одной из жаровен и бросила в нее пригоршню чего-то, взлетевшего к небу снопом искр. Поднявшийся густой дым окутал и госпожу, и хагазусс, и Иных. Вольф закашлялся, потянул за ворот связанный из козьей шерсти плащ, надеясь вдохнуть больше воздуха, но стало только хуже — удушливый дым проник внутрь, ободрав горло и грудь.

Перед глазами поплыло. Лица Иных превратились в круговорот гримас, небо поменялось местами с землей. Цверги кривились. Анке прижимала руки к груди. Витц сидел у ее ног, его уши безвольно обвисли.

Хеда запела. Ее голос походил на вой ветра. Когда к ней присоединилась Герда, Вольф услышал шум воды. Казалось, он на берегу и стихии кружат его, словно песчинку, поражая воображение первобытной разрушительной мощью. Он задыхался, тщетно пытаясь вдохнуть.

К вою и шуму волн присоединился низкий гул, отдававшийся дрожью во всем теле.

Барабаны.

Вольфу хотелось зажать уши ладонями, хотелось закричать, чтобы это прекратилось, но тело не слушалось — оно стало мягким, податливым и совершенно бесполезным. Плоть словно превратилась в воск, и чем громче пели хагазуссы, тем быстрее она таяла, стекала на помост, оголяя что-то болезненно чувствительное, что-то, прежде спрятанное глубоко внутри, меж костей и кишок.

Исчезло все — и Иные, и громада Грюневальда. Остались лишь Герда и Хеда, стоявшие по обе стороны от него, вооруженные посохами. Они больше не пели, но их голоса продолжали звучать. Их руки лежали на плечах Вольфа, а он, потрясенный и дрожащий, не чувствовал земли под ногами.

Потому что земли больше не было.

Все вокруг — сплошная текучая масса, река без конца и без края, а он, Вольф, камешек на дне этой реки. Стоило поднять голову, как он увидел проплывавших над ним людей. Обезображенных. Мертвых. Глаза — как у вареной рыбы, рты — раскрытые в агонии черные провалы, тела изломаны, окутаны бледно-изумрудным сиянием. Сколько же их?