Звереныш - Хоффман Рита - Страница 18

Усевшись на пол, он достал из-под подушки шелковый сверток и раскрыл его. Корень немного уменьшился, но все еще напоминал уродливого человечка. Листья, растущие из его «головы», выглядели здоровыми и сочными. Сжав мандрагору в кулаке, Вольф вернулся к столу и положил ее в миску. Больше всего он ненавидел таскать тяжелую бочку с вином, но хагазуссы отказывались переливать его в кувшин. Вернее, отказывалась Герда, обвинявшая Хеду в чрезмерной любви к вонючему напитку и охранявшая бочку с особым рвением. Вольф искренне не понимал, как можно пить эту гадость, — стоило учуять кислый винный запах, как его начинало тошнить. Мандрагора же любовь Хеды разделяла — вот и теперь складки на корне разгладились, кожица стала блестеть и налилась соком.

— Лей еще, мальчишка, если хочешь утопить меня.

Вольф отпрянул от стола. Вино разлилось по полу, всполошившийся Пес вскочил и залаял.

— Чтоб вас закопали! — выругалась Герда. — Посмотри, что ты наделал, звереныш!..

— Он говорит! — выпалил Вольф, указывая на замоченный в миске корень.

— Наконец-то! Я уж решила, что альрауна так в нем и не поселилась.

Достав палочку из складок плаща, Герда воткнула ее меж досок пола, и винное пятно начало стягиваться к ней, быстро уменьшаясь в размерах.

— Открой дверь, звереныш, эта вонь невыносима. — Хагазусса подошла к столу и склонилась над миской. — Что тут у нас…

— То, что ты искала, старая плесень, — раздался ответ. — Ни больше, ни меньше.

— И почему у вас всегда такой скверный нрав?

— А ты попробуй родиться из семени повешенного вора, и я погляжу на твой нрав, хагазусса.

— Оставь подробности, здесь ребенок, — фыркнула Герда.

— Недолго ему осталось быть ребенком. Пара весен — и сам начнет…

Кажется, Герда заткнула корню рот пальцем. Вольф не мог точно сказать — стоял в стороне, в ужасе наблюдая за странной беседой.

— Подойди, — приказала хагазусса. — Вот что бывает, когда мандрагора и альрауна соединяются.

Нехотя приблизившись, Вольф посмотрел на корень, прижатый Гердой ко дну миски. Она действительно надавила на его «голову» подушечкой большого пальца.

— И это должно меня защищать?.. — пробормотал он.

— Сейчас проткнем его иглой, протянем шнурок и… Кусаться пытается, представляешь? — Отдернув руку, Герда погрозила корню пальцем. — Будь тише, иначе я зашью твой рот нитью!

— Глупая плесень, — прошипел корень. — Нарост на теле мирового древа, гниющий кусок Завесы!

— Он всегда будет так орать? — тихо спросил Вольф.

— Успокоится, когда ты наденешь его на шею. Вы теперь связаны, — ответила Герда. На оскорбления корня она внимания не обратила.

— Связаны? С этим?!

— Сам ты «это», человеческий выродок! — Похоже, в рот корня заливалось вино — каждое слово сопровождалось смешным бульканьем.

Вместо того чтобы обидеться, Вольф прыснул, а затем и вовсе рассмеялся.

Герда накрыла миску крышкой, заглушив доносившиеся из нее ругательства.

— Подай шкатулку с нитками, звереныш. Пора приструнить этого болтуна, — велела она.

Повторять ей не пришлось: Вольф так хотел, чтобы корень замолчал, что мигом принес шкатулку и уселся на скамью, внимательно наблюдая за действиями Герды. Та неторопливо перебрала нити, но остановилась на прочном кожаном шнурке. Иглу взяла толстую, жуткую. Стоило ей снять крышку с миски, как мандрагора снова завопила:

— Ты не посмеешь привязать меня к мальчишке! Проклятая шавка Завесы, только попробуй!..

Уверенным движением Герда проткнула корень в районе «головы» и протянула через отверстие шнурок. Мандрагора умолкла на полуслове, ссохлась, уменьшилась в размерах и стала похожа на сморщенную сливу. «Ножки» и «ручки» втянулись в тельце, только продырявленная «голова» осталась торчать, увенчанная крошечным зеленым листочком.

— Теперь ты. — Герда подошла к Вольфу. — Подними волосы.

Он послушно открыл шею и склонил голову. Всего мгновение — и на его груди красовался корень мандрагоры, молчаливый и, если верить хагазуссам, невероятно могущественный. Но выглядел он не слишком впечатляюще.

— Теперь можешь не опасаться Иных. Можешь есть их еду, ходить под курганы с Витцем и той гнилой девчонкой. Никсы не смогут очаровать тебя, обаяние лебединых дев на тебя тоже не подействует. — Герда выглядела чрезвычайно довольной собой.

— Гнилая?.. Анке? — Вольф нахмурился. — Она хорошая.

— Хорошая, вот только проклятье темных альвов не обошло ее стороной. Каждый из них обладает уродством, звереныш, и ей досталось одно из самых неприятных. С ней не то что люди, даже Иные не особо любят иметь дело.

— Мне не нравится то, что ты говоришь.

— Так возрази мне. — Герда сложила руки на груди.

«А можно?» — хотел спросить Вольф, но вдруг остро понял, что это проверка, какая-то хитрая игра.

— Ты и Хеда, вы говорили, что люди ненавидят все, что оскорбляет их взор. Все, что отличается. Это мне тоже не нравится. — Он упрямо поднял подбородок. — Люди сломали Витцу ногу. Я не хочу, чтобы так было. Я не хочу ломать ноги троу. Не хочу бояться Анке.

— Тебе нужно чаще говорить, звереныш, — заключила Герда. — Ты мог сказать просто: «Я не хочу быть жестоким» или «Я не хочу осуждать Анке за ее уродство». Но похвалу ты заслужил, прежде тебя хватало на пару слов. Что до Анке… — Она пожевала губами. — Не мне морщиться при виде ее отверстой спины, ты прав. Иди погуляй с ними. Мне нужно кое-чем заняться в доме.

— Но книга…

— Возьми ее с собой, звереныш, только не проедай мне плешь своим нытьем.

Довольный, Вольф схватил книгу, сунул ее в дорожный мешок и выскользнул за дверь. Пес тенью последовал за ним.

Перемену погоды он ощущал остро, как и любой из тех, кто привык жить на улице. Едва лучи солнца начинали давать меньше тепла, а в воздухе появлялся запах тлена, Вольф понимал: грядет шайдинг[12], за которым придут первые холода, а скоро и снег. И если осень он вытерпеть мог, то зиму ненавидел так сильно, что готов был разрыдаться, едва подумав о ней.

Однако все изменилось. Отныне у него был дом, пусть однажды его и предстояло покинуть, у него все еще был Пес, теперь сытый и не плешивый, и появились друзья.

«Друзья» — это звучало странно. Вольф плохо понимал, что такое настоящая дружба, но слышал о ней много песен от старых шпильманов[13]. Чаще всего они пели о сражениях, в которых друг прикрывал спину героя, и о том, что он никогда не бросал его в беде. И о женщинах. В этих песнях всегда были слова о женщинах.

В Альтфурте у него не было приятеля, с которым он мог бы проказничать и шататься по улицам в поисках приключений. Но теперь у него был Витц. И наверное, была Анке, перед которой Вольф все еще млел и забывал слова, глядя в ее красивые глаза.

Он нашел их там же, где и всегда, — у ручья. Анке сидела на камне, опустив стопы в воду, а Витц стоял на берегу с удочкой и снимал что-то с крючка.

«Они всегда здесь? Или чувствуют, когда я приду?»

— Братец! — Витц махнул рукой. — А мы собирались уходить.

— Думали, что хагазуссы снова заперли тебя под корнями госпожи. — Губы Анке изогнулись в приветливой улыбке.

— Они не запирали. — Вольф подошел ближе и осторожно положил мешок на землю. — Я учился.

— Успешно? — Витц отгонял насекомых, подергивая большими ушами.

— Могу прочитать что угодно, — не без гордости сообщил Вольф, лишь немного приврав. — И мне позволили писать на пергаменте.

— А я говорила, что ты умный. По глазам все видно, братец, а твои глаза особенные.

Легко соскользнув с камня, Анке подошла ближе и склонилась к Вольфу, поддев его подбородок пальцами.

— Погляди какие, Витц. Темные, почти черные.