Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 9

Ты знаешь, к чему все это ведет. Мертвая, застрявшая в дереве. Это не просто падение, слушай. Это теперь твоя мертвая. Ты поворачиваешь колесо времени.

Глупость. Это не имеет ничего общего с тогдашним.

Это связано только с ним! Ты ничего не вернешь назад, скольких бы людей ты ни вписал. Ничего не приведешь в порядок, никакой порядок тебе не подчинится».

Экстренный звонок вернул его к действительности. Но трубку уже снял Джейми.

– Округ Сьерра, департамент шерифа.

Кто-то тихо дышал в трубку. К этому примешивались природные шумы, чириканье птиц, залповые порывы ветра.

– Алло! Я могу вам чем-то помочь?

Прошло несколько секунд. Потом сильный и короткий стук, как будто телефон выскользнул у звонившего из рук и жестко ударился. В следующий момент линия замерла, только номер еще секунду светился на дисплее. Лютер нажал на повтор, слушал пустые гудки и проверял номер по банку данных. Система выдала ему адрес в нескольких милях к северу от Даунивиля.

– Мерл Грубер, – сказал он.

– Старуха Мерл?

Старуха прежде всего. И все более хилая с тех пор, как ее муж в прошлом году умер от апоплексического удара, когда подстригал кусты роз. Собственно, слишком хилая, чтобы жить одной в местечке, где до ближайшего соседа полчаса ходьбы, но Мерл столь же благодарно, сколь и уперто отказывалась переехать к своим детям и внукам – единственным, кто ее навещал. Кажется, навещать больше не придется.

– Я могу к ней поехать, – предложил Джейми. – Может, я еще успею раньше, чем…

– Нет. – Лютер взял свою куртку и направился к двери. – Мне все равно надо в ту сторону. Меня ждет Фиббс.

«И все-таки это было убийство, – думал он, выходя наружу. – Судя по всему, по крайней мере».

Округ Сьерра – это пологий склон, спускающийся к морю бок северной Сьерра-Невады. Основную часть растительности составляют смешанные леса, к которым по мере подъема в гору все больше примешиваются импозантные скалистые массивы, продырявленные, словно строения термитов. Туннели – милю за милей – оставляли после себя золотоискатели минувших эпох. На гребне золотой лихорадки конца девятнадцатого века в Даунивиле было больше пяти тысяч жителей, сегодня их осталось триста, и здесь все еще прилежно роют, как только поднимается цена на золото. Здешняя порода богата драгоценными металлами, так это называется, и словно для того, чтобы подпитать мечту, в витрине правления общины красуются изображения самородков величиной с кулак, однако эта тяжелая, мучительная работа никого не обогащает. Большинство местных давно сдались. Остатки того, что еще можно назвать поселениями, группируются вдоль извилистой нитки автострады «Золотая цепь», с Даунивилем в качестве центра управления. Города Сьерры – настолько же городские, как толкиновское Средиземье, – Сэттли, Сьерравиль и, наконец, Лойолтон на востоке, местечко, полное фермеров, дровосеков и эскапистов. У матери Лютера там кафе, и Лютер поневоле думал о ней, когда со скрипом шин сворачивал с автострады на Сэдлбек-роуд, одну из множества горных дорог, которые излучают запустение даже во время велогонок по бездорожью. Ровно пятьдесят миль отделяют Даунивиль от Лойолтона. Три четверти часа езды едва ли оправдывают редкость его посещений, даже если это местность, воспетая Робби Уильямсом, а Лютер в Даунивиле балансирует на краю изнеможения, однако именно теперь, когда он проезжает по извилистой однополосной дороге к старой женщине, которую едва знал, он спрашивает себя, не придется ли его матери звонить в экстренную службу, чтобы еще раз увидеть его.

Правда, Дарлин Опоку решительно отрицала бы, что сын ее совсем забросил. Если ей и захочется что-то вбить ему в голову, так скорее то, что он сделал для нее достаточно. Достаточно для подтверждения своей кредитоспособности когда-нибудь у небесных врат, в существование которых она верит так же непоколебимо, как в милость сил, правящих за ними. Лютер был далек от того, чтобы считать себя морально состоятельным, но и лишить себя веры в потустороннюю сбалансированность и справедливость не мог; он воспринимал религию как коллективную неисправность, когда его мать еще клялась и божилась крепостью своего брака, а он распался, когда ему было десять лет. Тем самым его неверие – единственное, что ее беспокоит, хотя и не в той мере, чтобы это омрачило ее веру в Бога. Разве Бог не видит все? Уж он будет знать, что совершил ее мальчик, и сделает его частью своего великолепия.

Вот в этом как раз и кроется проблема. Ведь на самом деле от частых посещений матери его удерживает не столько перегруженность, сколько разница их взглядов. Это ее преувеличенно высокое мнение о нем, которое он может объяснить лишь недопониманием. Не будь она так занята служением Господу, они бы, может быть, лучше понимали друг друга в земных делах и она бы его беспощадно тыкала носом во все безобразия, которые он натворил, но она преподносит ему вишневый пирог его детства и поминутно называет его своим славным мальчиком.

Деревья проносятся мимо его бокового окна.

Через две с половиной мили Лютер, не сбавляя скорости, врывается на Ок-Ранч-роуд, паркует патрульную машину на обочине и идет по пыльной подъездной дороге к дому Мерл Грубер, держа правую руку на кобуре. Яркий полуденный свет высасывает всю силу красок, как на плакате, долго провисевшем на солнце. Дорогу окаймляют сахарные сосны и золотые ели, стволы голые до верхушек, а между ними пышные тисы и черные дубы. Лютер миновал гараж на две машины со шторными воротами. «Шевроле»-пикап давно стоит без движения, на стеклоочистителях скопились облетевшие бурые листья и хвоя. Над ним раздается предостерегающий крик ореховки. Белочка сломя голову взбежала на ель, подозрительно окинула Лютера взглядом и с предосторожностями скрылась. Сюда наверх не доносятся шумы автострады и Даунивиля.

– Миссис Грубер?

Он окинул взглядом изношенный деревянный дом, фасад которого подпирают сваи, чтобы выровнять наклон земли. В промежутках сложены поленницы дров, хранится электрическая газонокосилка, прикрытая пластиковой накидкой. Перед окнами висят цветочные ящики, в которых ничего не растет. Словно из солидарности с хозяйкой двускатная крыша артритно просела под тяжестью лет. Телевизионная антенна марки Eigenbau приникла к каменной кладке камина, справа лестница с литыми светильниками ведет к двери и окружающей дом веранде. Оглушительный аромат аканта и сирени стоит в воздухе, смешиваясь с эвкалиптом и цитрусоподобным запахом елей. Лютер поднимается по лестнице, заглядывает сквозь сетчатый занавес от мух. Звонит в колокольчик и слушает его отзвуки в пустом помещении.

– Миссис Грубер? Вы здесь?

За домом лает собака. То же самое заливистое тявканье, которое он слышал и по телефону. Он спешит по веранде, одолеваемый недобрым предчувствием. Перед ним открывается сад. Пожелтевшие газоны с кустиками перловника, между которыми бегает лохматый беспородный пес, гоняясь за своим хвостом.

Первое, что он видит, – босые распухшие ступни.

– Миссис Грубер!

Она не шевелится. Лютер спешит к простертой женщине, опускается подле нее на колени и щупает пульс. Из ее полуоткрытого рта доносятся хрипы. Нет, не хрипы – Мерл Грубер храпит. И лежит она не на земле, как он теперь видит, а на лежаке для кемпинга, сложив ладони на раскрытой книге, словно боясь, что та может упорхнуть, пока хозяйка тут вздремнула. Очки для чтения аккуратно размещены на носу, в полупустом стакане чая рядом с ней муха, обессилев, прекратила борьбу за жизнь.

Он мягко трогает Мерл Грубер за локоть.

– Миссис Грубер. Не пугайтесь. Проснитесь. Я просто хотел узнать, все ли в порядке.

Ее храп усилился. Подняв голову, Лютер видит в открытой двери на террасу мальчика лет трех, тот таращится на него, держа в руках беспроводной телефон. Его пальцы беспорядочно нажимают на кнопки.

– Кимми?

– Да я уже слышала, ты недоволен, что я ушла за молоком, вот беда, время было действительно неподходящее, я знаю, Лютер, я знаю! Я лишь хотела, чтобы всем было хорошо, а ты ведь не любишь черный кофе, но это, конечно, не может служить извинением, когда столько работы, я понимаю, что о таких вещах я могла позаботиться и в нерабочее время…