Правила волшебной кухни 5 (СИ) - Сапфир Олег - Страница 29

— Ну хорошо, тогда слушай, — я понизил голос. — Есть один человек. Уважаемый, как говорят, и как говорят сильный. Мафиози-гондольер по фамилии Карризи. Этот гад наехал на моих людей, и один мой человек… очень хороший парень, надо отметить, лишился зуба. Переднего. И теперь я хочу синьора Карризи

— Убить! — глаза Феи загорелись безумными огнями. — Утопить! Повесить! Четвертовать! Засунуть в…

— Не-не-не-не, — запротестовал я. — Никаких убийств и никаких трупов. Я просто хочу, чтобы ты его наказала.

— Каким образом? — фея нахмурилась, но практически тут же просияла. — А-а-а-а-а… что ж я такая глупая? — она снова расхохоталась. — Я сама придумаю, как его наказать! Я это хорошо умею!

Я посмотрел на эту кровожадную мелочь и задумался: а может, её и правда опасно травить на Карризи? Однако… решился. И был у меня с собой один инструмент мести — чёрный маркер, который Петрович держал на кухне для того, чтобы подписывать заготовки. Где он его достал не знаю, но штука вообще несмываемая. Держится около года, если верить производителю. Так что вот — маленькая крылатая козявка влетит в неприступное палаццо, без лишнего шума сделает своё грязное дело и вылетит обратно. И все будут счастливы. Ну… кроме Карризи.

— Держи, — я протянул маркер Фее. — Знаешь, что с этим делать?

— О, да! Я знаю, что делать! Я зна-а-а-аю! — она опять рассмеялась и бешено захлопала крыльями, так что пыльца полетела во все стороны. — Спасибо за шанс, синьор Маринари! Я вас не подведу!

— Ну вот и хорошо, — сказал я, глядя как фея улетает прочь.

Сейчас она хорошенько разрисует этому Карризи лицо и тогда посмотрим, какое уважение он будет иметь среди своих же людей. Как он вообще на улицу-то выйдет?

В «Марину» я вернулся, чувствуя себя почти удовлетворённым. Проблема с мафией гондольеров решалась простым, но эффективным способом. И думать больше не о чем. Поэтому я раздулся, рухнул в кровать и в кои-то веки провалился в сон без сновидений.

Впрочем, ненадолго. Примерно во втором часу ночи меня разбудил Петрович. Домовой тряс меня за плечо:

— Маринарыч, вставай! Там опять кто-то припёрся! В дверь барабанит очень настойчиво, и имя твоё орёт!

— Кто? — спросил я спросонья.

— Не знаю! — тут Петровича передёрнуло. — Но аура… жуткая аура, Маринарыч! Мы с Женькой такому чудовищу дверь не откроем, всё на твой страх и риск! Там энергетика какая-то… безумная!

— Испугался, что ли? — усмехнулся я, уже натягивая штаны.

— Да нет… Просто я… Это… У меня заготовки и… И вообще!

Я спустился вниз, прошёл через тёмный зал и открыл дверь. На пороге, конечно же, стояла феечка. Вроде бы та же, но только ещё более какая-то… шальная, что ли? Растрёпанная, с горящими глазами и трясучими будто от нетерпения крылышками. Едва залетев внутрь, она начала метаться по залу и безумно хохотать. Сделал пару кругов под потолком, а затем уселась на центральный столик и сказала:

— Я всё!

Я хотел было расспросить, как всё прошло, но тут вдруг услышал звук. Громкое такое, требовательное урчание живота. Андрюха, и тот тише бурчит.

— Слышь, мелкая, — спросил я, — а ты когда последний раз вообще ела?

Фея задумалась.

— Недели две назад, — ответила она. — Вроде бы… ну да, точно! Когда меня ещё в «Клуб» пускали, вот тогда и ела. А потом меня не пускали, и я не ела.

Я в ответ лишь тяжко вздохнул. Нет, оно ведь безусловно приятно, когда кто-то ставит самой судьбе ультиматум — либо еда от Маринари, либо ничего. А с другой стороны, ну что за народ, а? Никакой заботы о себе! А я повар, и терпеть вид голодающей Феечки не могу. Поэтому я оставил её в зале, а сам ушёл на кухню и на скорую руку собрал мелкой сытный ужин: кусочек запечённой рыбы, горсточка ризотто без ничего и пару свежих бриошей Петровича, только-только из печи.

— Ешь давай, — я поставил тарелку перед Феей, а та набросилась на еду, как голодная зверюга. В итоге тарелка опустела через минуту. Как так получается, что Фея сумела засунуть в себя три-четыре собственных веса, подумаю потом. Сейчас же я заметил у Феи за спиной странный чехол… как будто от маленького-маленького клинка.

— Это что? — спросил я.

— Потом объясню, — отмахнулась Фея, облизывая пальцы, а потом объявила: — Всё! Синьор Маринари, вы не только настоящий повар, но ещё и настоящий мужчина! Накормили даму! Спасибо вам огромное!

Она похлопала себя по животу, а затем оглянулась по сторонам с таким видом, будто бы только что вспомнила, где находится.

— А зачем я вообще пришла? — пробормотала она вслух. — Ах, ну да! Точно же!

Она порылась в складках собственного платьишка и извлекла маркер.

— Держите, синьор Маринари, я всё сделала.

— Хорошо разрисовала? — я принял «оружие».

— О, да! — Феечка вновь зашлась безумным хохотом. — Хорошо разрисовала!

А в следующую секунду скинула с плеча тот самый чехол, развернула его, а там…

— Ядрёна мать! — я аж в сторону отскочил.

В чехле лежали три человеческих зуба. С кровавыми и дли-и-и-и-инными такими корнями. Два резца и один…

— Шестёрочка! — хохотнула Фея, пнув его ногой.

Я посмотрел на зубы. Потом на Фею. Потом снова на зубы, на маркер в собственной руке, на зубы, на Фею, на маркер… и тут до меня начало доходить.

— Скажи, пожалуйста, — начал я как можно спокойней. — А я ведь не уточнял, для чего тебе маркер, да? Не уточнял, что хочу, чтобы ты разрисовала синьору Карризи лицо?

— Не-а, — сказала Фея предельно честно. — А что, нужно было маркером его разрисовать?

Я тяжко вздохнул и захмурился. Фея ничего не поняла, а я подумал, что поняла, а она не поняла, а я… о-хо-хо. Она искренне считала, что я послал её вершить акт возмездия по профилю. Ещё и про зуб Рафаэле зачем-то рассказал, чем лишь подтвердил его теорию. И по факту претензий к ней нет и быть не может.

— Скажи, — спросил я осторожно. — А ты маркер вообще использовала?

— Конечно! — кивнула Фея. — Я ему на лбу цветочек нарисовала.

Ну хоть так…

— Ладно, — сказал я. — Ты можешь снова посещать клуб. Передай Шону, что это я распорядился, пускай вычеркнет тебя из чёрного списка.

— Правда⁈ — от радости Фея тоненько взвизгнула и захлопала в ладоши. — Спасибо, синьор Маринари! Спасибо вам огромное!

— Только есть к тебе одна просьба.

— Для вас, синьор Маринари, всё что угодно!

— Если ты в следующий раз будешь понимать, что ты чего-то не понимаешь, ты лучше уточни, ладно? Не додумывай.

Фея кивнула, а потом засмеялась, вспорхнула со стола и с криком:

— Панкейки! Я лечу к вам! — унеслась прочь из «Марины».

Я же остался один. Сидел и смотрел на лежащие передо мной зубы. Почуяв, что «безумная энергетика» исчезла, ко мне в зал вылез Петрович и постепенно присоединился к созерцанию трофеев.

— Слушай, Маринарыч, — сказал он задумчиво. — А давай мы эту безумную фею в свой чёрный список внесём, а?

— Плохая идея.

— Почему?

— Ну а тебе разве нужна заплаканная истеричная фея, которая орёт под окнами ресторана? Мне вот лично не нужна. А когда она сытая, она довольная.

— И то правда, — согласился Петрович.

Я же вздохнул и подумал о том, что Рафик отмщён…

Интерлюдия. Дон Карризи

В тюремном заключении дон Карризи завёл себе привычку вести дневник. С тех пор он тщательно и без пропусков записывал всё, что с ним происходило, и видел в этом некую отдушину и самотерапию, но вот конкретно сегодня… сегодня привычка дала сбой.

«Дорогой дневник», — написал синьор Альвизе: «Мне не передать ту боль и унижения, что…»

— Чёрт! — рявкнул дон, а затем одним резким движением смёл с рабочего стало вообще всё: и ручку, и дневник, и статуэтку гондолы. — А-АААА!!! — заревел он и в очередной раз за это утро бросился к зеркалу.

Доставшееся дону Альвизе от пра-пра-прадедов, это зеркало имело магические свойства и завсегда наглым образом врало. Оно прибавляло смотрящему в него эдакой брутальной красоты, делало осанку чуть прямее, а взгляд чуть суровее. Однако сегодня оно выдавало приговор: сеньор Карризи выглядел как опустившийся сельский алкаш, которого дети забавы ради тыкают палками, пока тот рычит из ливнёвки.