Тёмные очки - Карр Джон Диксон - Страница 30

Когда они вошли в аптеку, над дверью пронзительно зазвенел звонок. Внутри было мрачно, там стоял удушливый запах лекарств, который живо напомнил Эллиоту другое такое же место. Однако сама аптека была похожа на маленькую аккуратную коробочку, стенки которой состоят из бутылочек. Всюду царили чистота и порядок, начиная от диплома в рамке, висящего на стене, и кончая гирьками на кресле-весах, которые стояли возле прилавка. Хобарт Стивенсон, толстенький человечек с губами бантиком, в аккуратной белой куртке, выскользнул из-за прилавка навстречу.

– Инспектор Эллиот? – осведомился он.

Он, по-видимому, был настолько переполнен ощущением значительности происходящего, что посмотрел на дверь с мыслью о том, не надо ли ее закрыть для посетителей. Каждая прядь его прямых волос, казалось, трепетала от возбуждения. Посмотрев на него, Эллиот решил, что ему можно довериться.

– Это доктор Гидеон Фелл, – сказал Эллиот. – Простите, что мы вчера подняли вас с постели.

– Ничего страшного, ничего страшного. Я ничего не имею против, – говорил Стивенсон, который, по-видимому, действительно ничего не имел против.

– Ну как? Вы проявили фильм?

– Для вас все готово.

– Но как… все в порядке? Я хочу сказать: проявилось хорошо, четко?

– Неплохо, совсем неплохо, – бодро отвечал Стивенсон.

Эта оценка со стороны фотографа-любителя звучала весьма обнадеживающе. Он потирал руки с таким видом, словно обещал что-то приятное.

– Маленькая недодержка, совсем крошечная. – Он по-птичьи наклонил голову набок. – Однако неплохо. Совсем неплохо. – Он не мог дольше сдерживать свое возбуждение. – Надеюсь, вы не рассердитесь, инспектор, я один раз прокрутил ленту через проектор, просто для того, чтобы убедиться, что все в порядке. Позвольте заметить, вы здесь найдете просто удивительные вещи. Улики и ключи. Так они у вас, кажется, называются?

Волосы на голове у Эллиота шевелились – это неоспоримый факт. Заговорил он, однако, спокойным тоном:

– Правда? А что именно?

– Улики, – повторил Стивенсон с глубочайшим уважением. Он обернулся. – Вот, например, второй предмет, который мистер Чесни взял со стола и сделал вид, что пишет им…

– Да?

– Я уже говорил: надеюсь, что вы не рассердитесь. Мне пришлось прокрутить пленку несколько раз и осмотреть через лупу, пока я наконец разобрал. А потом все оказалось так просто, что мне стало просто смешно. До сих пор не могу успокоиться.

– Да? Так что же это было?

– Никогда в жизни не догадаетесь, – уверял Стивенсон, однако без всякого смеха. – Это была…

– Ш-ш-ш! – зашипел доктор Фелл.

Этот громовой шип слился с треньканьем звонка над дверью, когда она отворилась, пропуская профессора Гилберта Ингрема.

Профессор Ингрем, казалось, не удивился. Напротив, на лице его появилось выражение глубокого удовлетворения. На голове его была фуражка, он был одет в твидовый костюм с брюками галифе, который не слишком его украшал, подчеркивая некоторую излишнюю полноту фигуры. Однако Эллиот обратил внимание не столько на его прямой взгляд и вежливое приветствие, сколько на то, как изменилась атмосфера, едва он вошел в комнату. Когда он стоял в открытых дверях, было такое впечатление, что все внимание Содбери-Кросс, все настороженные взгляды его обитателей ворвались в комнату вместе с ним.

Собрался дождь, и на улице потемнело.

Профессор Ингрем закрыл дверь.

– Доброе утро, инспектор, – сказал он. – А это, как я понимаю, доктор Фелл? – (Любезный рык со стороны доктора Фелла был ответом на это приветствие.) – Я очень много о вас слышал, сэр, хотя и не уверен, встречались мы или нет – это был званый обед в одном доме или что-то в этом роде полгода тому назад. Во всяком случае, я слышал о вас от Чесни. По-моему, он написал вам письмо несколько дней тому назад, верно?

– Да, написал.

– Во всяком случае, – профессор Ингрем принял деловой тон, он обернулся к Эллиоту, – если я сегодня проспал, инспектор, мне кажется, никто не может меня осудить. Я примчался прямо из дома.

Он смешно запыхтел, показывая, как он запыхался.

– Мне кажется, я вчера вечером подслушал, что вы собираетесь организовать просмотр… некоего фильма в аптеке у Стивенсона (доброе утро, мистер Стивенсон). Надеюсь, никто не будет возражать, если я приму участие в просмотре?

Атмосфера снова слегка изменилась.

– Простите, сэр, боюсь, что это невозможно, – отозвался Эллиот спокойным, бесстрастным тоном.

Любезное выражение сползло с лица Ингрема, сменилось недоумением.

– Но почему же, инспектор?

– Прошу прощения, сэр. Мы сами его еще не видели. Вероятно, все вы со временем будете иметь возможность посмотреть этот фильм.

Наступило молчание.

– Вам не кажется, инспектор, что это не совсем справедливо? – спросил профессор Ингрем. Тон его слегка изменился. – В конце концов, вы обратились ко мне как к свидетелю-эксперту; я оказал вам помощь в меру своих возможностей, и вы должны признать, что помощь эта была весьма существенной. И совершенно естественно, мне хотелось узнать, прав я или нет.

– Прошу прощения, сэр.

Эллиот пошел назад к прилавку. По дороге он наткнулся на весы, гири на них зазвенели. Взглянув налево, он увидел свое отражение в темном зеркале на стене; он подумал было обо всех этих странных совпадениях, но тут же сообразил, что в каждой аптеке есть, наверное, такое зеркало – для того, чтобы аптекарь, находясь в задней комнате, мог видеть входящего посетителя. Однако его внимание было занято в основном профессором Ингремом, который смотрел на него из-под козырька своей фуражки и ухмылялся:

– Впрочем, это не важно. – Профессор Ингрем как-то засуетился и снова перешел на шутливый тон: – Придется мне обуздать свое любопытство, вот и все, хотя должен признаться, что вы изрядно ущемили мое тщеславие. – Он замолчал, словно что-то обдумывая. – Да-да, тщеславие. Однако, с вашего позволения, мне действительно нужно здесь кое-что купить, а после этого я исчезну. Мистер Стивенсон, пакетик моих обычных лезвий, пожалуйста. И коробочку таблеток Стримо для полоскания, маленькую, да-да, вон там, на полке. Да, и еще вы могли бы мне дать…

Он шел вдоль прилавка, продолжая говорить более серьезным тоном:

– Мне нужно бежать в «Бельгард». Сегодня будет вскрытие, и начнутся хлопоты с похоронами. Кроме того, насколько я понимаю, сегодня днем или вечером приедет Викерс из Бата и будет читать завещание. И еще хотелось бы узнать, пришел ли в сознание Эммет.

– Послушайте… – сказал доктор Фелл.

Он заговорил так неожиданно и небрежно, что все они слегка подскочили. Можно было подумать, что он обратился на улице к случайному прохожему.

– У вас есть какая-то теория? – спросил он с видимым интересом.

– А-а, – отозвался профессор Ингрем. Он стоял наклонившись, чтобы указать на какой-то предмет на нижней витрине, и теперь выпрямился. – Если она у меня и есть, сейчас, вероятно, не совсем подходящее время и место для того, чтобы ее излагать, как вы считаете?

– Тем не менее…

– Тем не менее, как вы говорите! Послушайте, сэр, вы же умный человек. Мне кажется, я могу на вас положиться. – (Эллиот внезапно почувствовал, что он для них больше не существует, что они обращают на него так же мало внимания, как на картонную – во весь рост – фигуру молодой женщины справа от него, рекламирующую мыло.) – Я говорил вчера вечером инспектору, много раз ему повторял, что они подходят к этому делу не с той стороны, что они не принимают во внимание именно те факторы, которые являются наиболее важными. Я имею в виду мотив, разумеется. – Лицо его покраснело, словно от напряжения. – Сейчас не время это обсуждать. Я должен сказать только одно. Вы-то знаете, что существует такой мотив убийства, наиболее мощный из всех известных в криминальной психологии, который, грубо говоря, можно определять как стремление к власти и могуществу?

– О господи! – вздохнул доктор Фелл.

– Прошу прощения?

– Нет, это я прошу прощения, – серьезно и даже виновато сказал доктор Фелл. – Просто я не ожидал, что это так скоро свалится мне на голову.