Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 39

Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сидел Тимохин, его сосед по нарам, пришедший с поста, — рядовой, двадцати четырёх лет, из Калуги (и при слове «Калуга» Сёмин подумал о Прохорове, потому что Прохоров тоже был из тех мест), невысокий, с быстрыми глазами, с привычкой оглядываться через плечо каждые несколько секунд, даже когда ест, и привычка эта была фронтовой, приобретённой, и означала, что Тимохин на этой войне усвоил то, чего не усвоил рядовой Колосов в первые дни под Смоленском: не высовывайся, но смотри.

— Ты, говорят, из плена, — сказал Тимохин негромко, не как вопрос, а как утверждение.

— Из плена.

— Долго?

— Семь месяцев. Хаммельбург. Хватило.

Тимохин помолчал. Ел кашу. Потом сказал:

— Ну и ладно, чего такого. У нас тут Касатонов тоже сидел, три месяца. Под Смоленском его прихватили в декабре, а в марте через Красный Крест выменяли. Мужик нормальный, снайпер, семь штук уже на счету.

— Краснов говорил.

— Ну вот, видишь. Тут на это не смотрят. Кто воюет — тот свой. А кто не воюет — того и без плена видно.

Сёмин кивнул. Не потому что нуждался в утешении, а потому что Тимохин говорил это не для утешения, а для информации, как говорят: «до колодца сто метров» или «мины слева от тропы». Практическое знание. На фронте всё практическое.

После обеда Сёмин стоял на посту. Пост — ячейка для стрельбы, бруствер по грудь, сектор обзора шестьдесят градусов, ориентиры: куст ивы на левом фланге, поваленное дерево на правом, и между ними — река, немецкий берег, траншея, из которой иногда, редко, поднимался дымок, потому что кто-то разводил огонь, чтобы подогреть воду, и этот дымок был единственным видимым признаком того, что на том берегу живые люди. Больше ничего не двигалось. Ни человека, ни техники, ни звука. Тишина, стрекозы над водой, и та же цапля на отмели — не улетела.

Сёмин стоял и смотрел. Не на немецкий берег — этому его научат, он знал, — а на воду, на отражение облаков. Глина бруствера под локтями была тёплая от солнца. Карабин стоял в ячейке, прикладом вниз. От реки пахло тиной и чем-то сладковатым — может быть, кувшинками.

Ровно год назад он стоял в казарме под Минском. Через семнадцать дней — колонна военнопленных. Через семь месяцев — белая простыня в Вологде. Через год — этот бруствер, этот карабин, эти двенадцать килограммов, набранных за четыре месяца, и две дырки в верхней челюсти, куда Хаммельбург вбил голод вместо зубов.

Через два часа его сменят. Потом ужин, потом сон, потом снова пост. Через три дня, сказал Лопатин, разведпоиск. До этого — копать запасной ход сообщения, таскать брёвна для нового блиндажа, чистить оружие, ждать. Сёмин умел ждать. Этому его научил не запасной полк, а Хаммельбург, где ожидание было единственным занятием, не считая голода.

Вечером, в блиндаже, при свете керосиновой лампы, Сёмин лежал на нарах и слушал, как Лопатин тихим голосом рассказывал Васькину, рыжему, о том, как устроен немецкий дот.

— Три дырки в нём. Одна прямо смотрит, а две по бокам, крест-накрест бьют — тут высунулся, а тебя сбоку, из той, из которой не ждал. Стенки — бетон, больше метра. Наш стопятидвухмиллиметровый даже не царапает, разве что прямо в дырку влетит, а ты попробуй попади. У нас в феврале сапёры один такой брали. Ночью подползли, два ящика тола к стене, шнур, детонатор, отбежали. Рвануло — стенку не пробило, куда там, только оглушило тех, кто внутри. Ну, пока они оглушённые сидят, сапёры через амбразуру гранату закинули. Три немца, все наповал. Дот взяли. Четыре дня держали, потом контратака, дот потеряли. Потом опять взяли. Сейчас он наш, стоит пустой, бетон весь в трещинах, амбразуры завалены. Никому не нужен.

Васькин слушал, открыв рот. Он был на фронте три недели и ещё не привык к тому, что война на передовой рассказывается не как подвиг, а как работа: подползли, заложили, рвануло, не пробило, гранату закинули, взяли, потеряли, опять взяли. Без надрыва, без того напряжения, которое бывает в газетных репортажах. Лопатин рассказывал так, как рассказывают мастера на заводе о вчерашней смене: сделали то-то, не вышло то-то, завтра попробуем иначе.

Бережной лежал на верхних нарах и молчал. Он дочитал письмо и убрал его в нагрудный карман, и глаза его были закрыты, но он не спал, потому что человек, который только что прочитал письмо из дома, не засыпает сразу — он ещё несколько минут находится в том месте, откуда письмо пришло, и возвращается медленно, как возвращается водолаз с глубины, и если поторопить, будет больно.

Тимохин чистил автомат. Касатонов, снайпер из плена, о котором говорил Тимохин, лежал на нижних нарах у входа и перебирал патроны, вынимая из подсумка по одному, осматривая, протирая тряпочкой и кладя обратно. У него была винтовка Мосина с оптическим прицелом ПУ, и винтовка стояла у стены, прикладом на земле, и в полутьме блиндажа прицел поблёскивал тускло, когда свет от лампы попадал на его линзу. Касатонов был худой, тихий, лет тридцати, с аккуратными движениями, и руки его, перебиравшие патроны, двигались с той же точностью, с какой, наверное, двигались, когда он наводил перекрестие на цель.

Сёмин лежал и слушал. Блиндаж был полный — все шестеро на месте, — и к этому нужно было привыкнуть: к чужому дыханию, к запаху чужих портянок, к тому, что кто-то храпит, а кто-то ворочается. В Хаммельбурге в бараке было двести человек, и там он привык. Здесь привыкнет быстрее.

За рекой, на западном берегу, тоже горели лампы в блиндажах. Иногда, если ветер дул с запада, доносился запах табака — другого, не махорочного, сладковатого. Немецкий табак. Восемьдесят метров воды, и по ту сторону — люди, которые тоже лежат на нарах и тоже ждут.

Сёмин закрыл глаза. Лопатин ещё рассказывал что-то Васькину, тише, и голос его был ровный, негромкий, с интонацией человека, объясняющего мальчику, как устроен мир. Васькин слушал. Касатонов перестал перебирать патроны и тоже, кажется, слушал, хотя всё это знал давно. Просто голос — ровный, спокойный, уверенный, — сам по себе был нужен, как нужна печка зимой, даже когда не холодно.

Лопатин замолчал. Васькин повернулся на бок. Лампа чадила — фитиль подгорел, и Бережной, не открывая глаз, потянулся и подкрутил колёсико. Огонёк осел, стал ровнее. Тени на потолке перестали дрожать.

Двадцать пятого июня, в четыре часа утра, когда солнце ещё не встало, но небо на востоке уже посерело и птицы в лесу начали ту первую неуверенную перекличку, которая предшествует рассвету, Конев стоял на краю оврага в трёх километрах от берега Двины и ждал двух человек.

Овраг был глубокий, метров двенадцать, с осыпающимися песчаными стенками и с ручьём на дне, заросшим ольхой. На дне оврага, невидимая сверху и с воздуха, стояла палатка — штабная, с двумя столами, с лампами, с картой, приколотой к фанерному щиту. Палатку поставили вчера вечером, и к утру она была готова: конвойные обошли овраг, проверили подходы, протянули полевой телефон, организовали посты. Конев приехал в три ночи на «виллисе», который оставил в километре от оврага, в капонире под маскировочной сетью, и прошёл последний километр пешком, по тропе, которую сапёры разметили колышками. Тропа шла через ельник, и в ельнике было темно, и Конев шёл не торопясь, потому что торопиться ему было некуда: те двое, которых он ждал, приедут к четырём тридцати, и до четырёх тридцати оставалось полчаса, и эти полчаса были его.

Конев Иван Степанович, сорок четыре года, генерал-полковник, командующий Калининским фронтом с октября сорок первого. Невысокий, сухой, с резким лицом, с глазами, которые смотрели на собеседника так, как смотрит человек, привыкший отдавать приказы людям, которые не всегда хотят их выполнять, и добиваться выполнения не повышением голоса, а тем, что голос его, даже тихий, имел в себе ту твёрдость, которую подчинённые чувствовали физически, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате — не видишь, но знаешь, что есть. Конев не был любим подчинёнными. Он был уважаем, что в армии важнее, и уважение это стояло на том, что Конев за восемь месяцев командования фронтом ни разу не отдал приказа, который не мог быть выполнен, и ни разу не простил невыполнения того, который мог. Между этими двумя «ни разу» умещалась вся его репутация.