Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 57

Все три взгляда были по-своему правильными, и все три, вместе взятые, не складывались в полную картину, потому что полной картины в эти декабрьские дни не было ни у кого; и не было её не потому, что разведки плохо работали, а потому, что полная картина в человеческом мире никогда никому не доступна целиком, и доступна она лишь Богу, в которого британец на всякий случай верил по англиканскому канону, американец — по пресвитерианскому, а русский — не верил ни во что, потому что был коммунист, но в эту минуту в Берне сидел и смотрел в окно так, как смотрят на снежные горы люди, привыкшие думать о судьбе континентов и о том, что выше судьбы континентов есть нечто, не имеющее имени, и от чего, возможно, и зависит, чем закончатся войны, переговоры, столетия и века.

В Аре, в излучине которой стоит Берн, отражались мосты; на крышах лежал снег; снег падал; и три человека в трёх кафе допили свои напитки и ушли каждый в свою сторону, чтобы шифровать каждый свой доклад в каждую свою столицу, и каждый из них думал в эту минуту, что выполнил свой долг как умел, и каждый из них был отчасти прав, и отчасти нет, и в этой смеси правоты и неправоты, у каждого из них своей, и состояла та трудная, медленная, не имеющая конца работа, которую человечество называет историей и которой ни один отдельный человек, какой бы он ни был умный и осторожный, до конца понять не может.

Громов поднял дивизию в четыре часа утра девятнадцатого декабря, в условиях ясного безветренного мороза, какой стоит в подмосковных лесах в первой половине декабря, и через два часа понял, что воевать ему сегодня будет не с кем.

Понимание это пришло к нему не сразу, а постепенно, в течение тех двух часов, в которые его дивизия выходила на исходные позиции и развёртывалась перед атакой, и пришло оно через ряд мелких, поодиночке ничего не значащих признаков, которые в сумме составили картину, не оставлявшую сомнений в её содержании, но оставлявшую много сомнений в её последствиях. Признаки были такими. Первое: немецкие осветительные ракеты, которые в любую другую ночь его двухмесячного стояния под Волоколамском вспыхивали над передним краем каждые двадцать-двадцать пять минут, в эту ночь не вспыхнули ни разу. Второе: немецкая батарея, которая обычно с пяти часов утра била по дороге, по которой подвозились наши боеприпасы и продовольствие, не била. Третье: разведка, посланная в полтретьего ночи, в три тридцать пять доложила, что вернулась без потерь, что для разведки на Волоколамском было ненормально, потому что любая ночная вылазка к немцам стоила одного-двух раненых. Четвёртое: сам тон разведдонесения был необычный — не «противник на месте, ведёт наблюдение», как обычно, а «противник в окопах не обнаружен, на позициях признаки оставления».

Признаки оставления. Громов прочитал эту строчку при свете керосиновой лампы в своей штабной избе, поправил очки в стальной оправе, перечитал ещё раз и спросил начальника штаба, майора Логинова, ходатайства о командире разведгруппы.

— Сержант Корнеев, товарищ полковник. Двадцати восьми лет, из Каменска-Шахтинского, в дивизии с октября. Третий выход за месяц.

— Где его донесение?

— У меня. Зачитываю: «Прибыл к проволоке немецкого переднего края в три часа ноль четыре минуты. Прорезал проволоку. Прополз тридцать метров до бруствера. В траншее людей не обнаружено. Прошёл в траншею. Печки в блиндажах тёплые. Окурки в плевательницах свежие. На столах в блиндажах оставленная провизия — хлеб, сало, бутылка шнапса непочатая. На крюках — несколько шинелей. Документов и оружия не обнаружено. Минных полей за траншеей не проверял, отошёл в три тридцать одну минуту.»

— Бутылка шнапса непочатая, — повторил Громов.

Логинов кивнул. Громов поднял на него глаза. Сорока восьми и сорока двух лет, оба сибиряки, оба в дивизии с её формирования в Чите, оба провели последние два месяца на Волоколамском в условиях, которые в письмах домой описать было невозможно, потому что слов на это не существовало. И оба понимали в эту минуту, что бутылка шнапса непочатая на столе в немецком блиндаже это сигнал такого свойства, какому в советских уставах не отведено отдельного параграфа. Немец, уходящий в спешке, бутылку шнапса берёт с собой. Немец, уходящий организованно, по приказу, оставляет, потому что приказ предписывает не задерживаться, и потому, что лишняя тяжесть на марше нежелательна. Бутылка шнапса непочатая означала: они получили приказ.

— Наступление по плану, — сказал Громов. — В шесть тридцать. Разведпоисками подтверждаем.

Дивизия тронулась с места в шесть часов десять минут, после двадцатиминутной артподготовки, которая, как и всё остальное в это утро, прошла в условиях, не предусмотренных ни одним учебником: огонь вёлся по площади, по местам предполагаемого скопления противника, без коррекции, потому что корректировать было нечего, потому что противника на этих местах не было, и снаряды, заранее распределённые по списку целей в течение последних полутора недель, упали на пустые блиндажи, пустые траншеи, пустые огневые позиции. Артподготовка получилась беспредметной — выстрелы по пустоте, которые были слышны на двадцать километров вокруг и которые, по существу, разбивали то, что и так было разбито: брошенные пулемётные гнёзда, заранее эвакуированные склады, сожжённые накануне ночью землянки. Из ста сорока двух снарядов, израсходованных в эту артподготовку, по статистике инспектора артиллерии фронта, которую составят через две недели и которую Громов прочитает в начале января, прямого попадания в живую цель не было ни одного, и ни одного пленного, ни одного убитого, ни одного раненого с немецкой стороны эта артподготовка не дала.

Первый батальон, которым командовал лейтенант Седых, двадцати шести лет, родом из Иркутска, бывший пулемётчик, ставший командиром батальона за два месяца на Волоколамском, потому что прежний комбат был убит в начале ноября, а заместитель ранен в середине, — первый батальон Седых вышел к немецкому переднему краю в шесть тридцать восемь, на лыжах, в маскхалатах, развёрнутый цепью, без криков «ура», потому что Седых ввёл в батальоне правило: «ура» кричать только после того, как противник стреляет; до того — молчать. Молчать пришлось всё утро. Цепь батальона перевалила через немецкую проволоку, которую сапёры прорезали в ту же ночь, вышла к траншее, и в траншее не нашла никого. Седых, прыгнув в траншею первым, потому что командир батальона на сибирской дивизии в декабре сорок первого года прыгал в траншею первым, или его перестали уважать, — Седых прыгнул в траншею, оглянулся, прошёл по ней десять шагов, заглянул в первый блиндаж и увидел то, что описал в донесении сержант Корнеев: тёплую печку, бутылку шнапса на столе, шинели на крюках. На одной из шинелей висел приказ по немецкому батальону, не отвалившийся при поспешном уходе и оставшийся как несрезанная бирка, и Седых, который немецкого языка не знал, велел сорвать приказ и доставить в штаб дивизии для перевода.

Перевод в штабе занял двадцать минут. Переводчиком был старший лейтенант Вайнштейн, тридцати одного года, ленинградец, до войны учитель немецкого в средней школе, ушедший в армию по мобилизации в июле и прибывший в дивизию в сентябре. Он прочитал приказ, посмотрел на Громова, посмотрел снова на приказ, и сказал то, что в эту минуту было нужнее любого тактического донесения.

— Товарищ полковник. Это не приказ их батальона. Это приказ штаба дивизии. Пятидесятой пехотной. Подписан вчера в восемнадцать ноль-ноль. «Согласно директиве командования группы армий „Центр“ от семнадцатого декабря, оставить занимаемые позиции в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое, отойти на рубеж Лотошино — Микулино, привести себя в порядок, ожидать дальнейших распоряжений.» Подпись: генерал-майор фон Турнау.

Лотошино — Микулино. Сорок километров на запад. Громов посмотрел на карту, разложенную на ящике из-под мин, который служил ему в это утро столом, провёл ногтем линию от его сегодняшних позиций до названных пунктов, и подумал, что эти сорок километров их сибирская дивизия пройдёт за два дня, если морозы продержатся, а морозы должны были продержаться, потому что сводка погоды обещала минус восемнадцать в среднем по Волоколамскому направлению до конца декабря. За два дня они дойдут до Лотошина. И в Лотошине, по всей видимости, опять никого не застанут, потому что Бек, или Гальдер, или кто там командовал теперь группой армий «Центр», явно вёл отвод не до Лотошина, а дальше. Куда — было пока неясно.