Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 56

III. Токио

В Токио четырнадцатого декабря, через двое суток после переворота, Высший военный совет при императоре собрался в одном из малых залов Императорского дворца, в том крыле, окна которого выходят во внутренний сад, занесённый снегом, потому что в Токио в декабре идёт снег редко, и в этот год пошёл, и снег этот лежал на ветках сосны и на черепичных крышах храма Ясукуни в полутора километрах, и в саду никого не было, потому что император не любил, чтобы его сад топтали без нужды.

Тодзио Хидэки, премьер-министр Японской империи, генерал, человек с лицом, которое журналисты впоследствии будут описывать через сравнение с сжатым кулаком, говорил первым, и говорил он коротко, по-военному, без украшений.

Тройственный пакт, сказал он, был подписан с правительством Гитлера. Правительства Гитлера больше нет. Юридически пакт недействителен. Практически — Япония Германии ничем не обязана, Германия Японии тоже. Советский Союз для Японии остаётся нейтральной страной согласно пакту от тринадцатого апреля сорок первого года, подписанному с Молотовым, и пакт этот действует. Советский Дальний Восток не трогать. У империи нет ресурсов на два фронта. Тихоокеанский театр — приоритет.

Никто не возражал. Одиннадцать человек за длинным столом из тёмного лакированного дерева, на стене портрет императора в военной форме — генералы, адмиралы, министры — выслушали премьер-министра, и когда он закончил, кивнули, не словами, а движением головы, потому что в японском военном протоколе движение головы означает согласие, а слова — только тогда, когда требуется уточнение. Уточнений не требовалось.

Совет занял двадцать две минуты. В двенадцать ноль две Тодзио поклонился портрету императора, остальные поклонились вслед, и в двенадцать ноль три все вышли из зала, и зал опустел, и снег за окнами продолжал идти на сосну во дворе и на крыши Ясукуни.

Перед уходом Тодзио попросил секретаря передать в Министерство иностранных дел циркуляр для рассылки в посольства Токио в нейтральных странах: при контактах с немецкими дипломатами держаться корректно, не комментировать персональные перемены, обмен экономической информацией продолжать в прежнем объёме. Секретарь записал, поклонился, ушёл. Циркуляр был передан в Министерство в час тридцать, разослан по посольствам в течение суток, и больше о берлинском перевороте в японском государственном аппарате не говорилось ни одного слова до конца этого года, и до конца следующего, и, по-видимому, до конца японской войны, потому что для Японии, смотрящей на юг, на нефть Индонезии, на каучук Малайи, на американский флот в Тихом океане, перемена в Берлине была событием постороннего календаря, не их.

IV. Берн

В Берне в час дня четырнадцатого декабря в кафе при отеле «Бельвю», что у Бундесплац, в двух шагах от здания Федерального дворца, за тремя разными столиками, в трёх разных позах, с тремя разными газетами в руках сидели три человека, и каждый из них в эту минуту работал, хотя по виду никто из них не работал; и каждый из них знал двух других, не лично, но по описаниям из донесений, и каждый из них знал, что и двое других о нём знают; и в этом взаимном знании, неподвижном, как лежащий на дне стакана сахар, состоял весь смысл швейцарской нейтральности — нейтральности, при которой враги пьют кофе за соседними столиками и каждый знает каждого, и каждый молчит, потому что выгоднее молчать, чем стрелять.

За первым столиком, у окна, выходящего на узкую заснеженную улицу, сидел британец сорока лет, в твидовом пиджаке, с трубкой, и читал «Таймс» двухдневной давности. Звали его на самом деле не так, как он представлялся в гостиничной книге, и трубку он курил не потому, что любил, а потому, что трубка была частью образа, и образ нужно было поддерживать. Он был резидентом МИ-6 в Берне, позывной «Клиффорд», и в эту минуту он читал не «Таймс», а шифровку, аккуратно вложенную между страницами газеты, шифровку из Лондона, которая вкратце сообщала следующее: «Бек — потенциальный партнёр. Отслеживать любые гуманитарные инициативы нового правительства: Красный Крест, пленные, зондажи через нейтралов. Фиксировать контакты. Приоритет высший.»

Сигналы. Лондон уже считывал первые жесты, и считывал их не потому, что хотел мира, а потому, что без Соединённых Штатов в европейской войне положение Британской империи становилось через полгода — год невыносимым: Атлантика, Африка, Дальний Восток, Индия, всё это требовало дивизий, которых у империи не было, и денег, которых тоже не было, и на разрыв этой паутины ресурсов не хватало никаких. Бек начнёт с малого — пленные, Красный Крест, обмен ранеными. За гуманитарными жестами последуют зондажи, за зондажами — предложения. Если предложения окажутся разумными, Палата общин их рассмотрит. Черчилль будет против. Палата общин рассмотрит и без Черчилля.

«Клиффорд» закрыл газету, заплатил за кофе, оставил чаевые ровно столько, сколько оставлял всегда, чтобы сумма не запоминалась, и вышел из кафе. Через два часа первый доклад пойдёт в Лондон через шведское посольство в Берне, в которое «Клиффорд» имел доступ через одного из военных атташе. Пока — наблюдение. Контакт — когда Бек сделает первый шаг. А что Бек его сделает, «Клиффорд» не сомневался, потому что новые правительства всегда делают первый шаг, и вопрос только в том, каким он будет и через кого.

За вторым столиком, ближе к стойке, сидел американец лет тридцати пяти, в очках, с блокнотом, с экземпляром «Нью-Йорк таймс», и пил чай, потому что кофе по утрам у него вызывал изжогу. Это был атташе американского посольства, формально по культурным связям, фактически — координатор бернского отделения Координационного бюро, того самого ведомства, которое полковник Уильям Донован основал в июле сорок первого по личному поручению Рузвельта и которое впоследствии станет называться Управлением стратегических служб, а ещё позже — Центральным разведывательным управлением. Атташе этот в эту минуту обдумывал доклад, который напишет вечером и зашифрует ночью, и в докладе будет содержаться следующее: «Германия стабилизируется. Военное правительство Бека пользуется поддержкой армии и не встречает массового сопротивления. Угроза для Соединённых Штатов со стороны новой Германии — минимальная. Рекомендация: не вмешиваться в европейские дела сверх обязательств по ленд-лизу.»

«Не вмешиваться.» Два слова, которые в декабре тысяча девятьсот сорок первого года определят американскую внешнюю политику на четверть века вперёд. Два слова, которые означали: Европа — не наше дело. Европа — дело русских и англичан. Мы — на Тихом океане.

За третьим столиком, в углу, спиной к стене, сидел невысокий человек в сером костюме, с экземпляром «Нойе Цюрхер Цайтунг», и не пил ничего. Он сидел и смотрел в окно, и в окне отражались два других столика, и человек этот видел в отражении и британца с трубкой, и американца в очках, и знал обоих, не лично, но по донесениям из своего же бюро в Москве, которое присылало ему ориентировки на иностранную агентуру в Швейцарии раз в два месяца. Звали его, согласно швейцарскому паспорту, Рудольф Рёсслер, и в Берне он держал маленькое издательство, по большей части убыточное; настоящее же его имя в этой истории не имеет значения, потому что Рёсслер был одним из тех людей, чья настоящая фамилия становится известной лишь через десятилетия после их смерти, и то приблизительно. Позывной его в советской радиосвязи был «Люци».

В докладе, который Рёсслер передаст вечером через Женеву на свой передатчик, через свою сеть, через свой эфир в Москву, будет сказано следующее: «Немецкая армия отходит на всех фронтах. Отход организован, по приказам Гальдера. Потери при отходе минимальные. По данным источника в МИД Германии, Бек готовит обращение к Международному Красному Кресту по вопросу обмена военнопленными. Зондаж по линии нейтралов возможен в ближайшие недели.»

Три доклада. Три столицы. Три разных взгляда на одну и ту же реальность. Британец увидит партнёра, с которым можно говорить. Американец — событие, в которое не нужно вмешиваться. Русский — противника, который стал умнее и которого, следовательно, будет труднее побить.