Битва при Молодях (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич - Страница 24

Я это пока только умом понимаю — но не могу прочувствовать, разделить боль и тоску своих новых товарищей… И все же, вспомнив приветствие казаков, я решился обратить внимание стрельцов на себя:

— Здорово дневали, браты. Меня Микиткой зовут.

Часть ратников даже не обернулись на мой голос; другие бросили в мою сторону пустые, ничего не выражающие взгляды, кто-то дежурно кивнул головой. Теплый прием! Впрочем, один невысокий, жилистый мужичок с проплешиной на голове язвительно заметил:

— Это мы еще посмотрим, кто там кому брат…

— Не бурчи, Игнат! Сам же слышал — малой с казаками в стороже сидел, успел костер запалить. И татарина, почитай, с голыми руками добыл… Дорогого стоит.

За меня заступился десятник, на что желчный Игнат уже чуть тише пробурчал:

— Татарин подранком был. А вот «браток» наш всю сечу в кустах отсиживался…

— Хорош уже! Парень смышленый, его голова к нам определил. В бою себя покажет — а как покажет, так и судить о нем будете… Но покуда он всем нам товарищ и брат.

Осадив Игната (вот его я теперь точно запомню!), Матвей Иванович показал мне рукой на свободное место на земле, у котла:

— Падай и ложку доставай. Но очередь твоя последняя, сам понимаешь.

Я машинально кивнул, но остался стоять на месте. Ложка… Такой простой предмет обихода — вот только ее у меня нет. Не знаю — может, она и была за поясом Микитки, когда я очутился в 16 веке. Но после столкновения с татарским скакуном и последующими «купаниями» в Оке точно потерялась… Что я негромко и с каким-то непонятным мне самому стыдом и озвучил:

— Да только нет у меня ложки, Матвей Иванович. Потерял, когда в реке плавал.

Десятник удивленно воззрился на меня — но тут же кивнул и обратился к Игнату:

— Посмотри в вещах Ставра. Ежели осталась у него, дай.

Стрелец лишь раздраженно дернул щекой — но ослушаться командира не посмел. Так что минут через три мне всунули в руки солидную деревянную ложку — прямо черпак! Да еще и бросили под ноги видавшие виды, потрескавшиеся сапоги — и грязные, все в разводах от пота портянки:

— Пусть себе возьмет. А то стыдно перед стрельцами, что в десятке у нас даже не лапоть деревенский, а прощелыга босой… Ему не в сечу с пищалью, ему на паперти церковной самое место!

Кто-то из мужиков невесело хмыкнул — а у меня в горле застряли слова благодарности. Вроде бы желчный мужик и проявил даже какую-то заботу, человеческое участие — а с другой стороны, тотчас унизил. Все же я глухо буркнул «спасибо», после чего наконец-то присел к котлу… А про очередь Матвей Иванович говорил вполне себе серьезно — если ложки у всех свои, то котелок с кашей единственный на десяток, других нет. Вот и черпают из него кашу по очереди… Что вскоре дошла и до меня.

Ну, наконец-то…

Е-мае! Еще только поднося ложку ко рту, я уловил вдруг сильнейший грибной дух! А начав жевать хорошо запаренную кашу, не смог даже сразу понять, что угодило в мой рот. Крупная такая, и довольно плотная крупа, внешне напоминающая… Фиг знает, что она там напоминает внешне, но по вкусу похоже на кукурузу. Хотя это же точно не кукуруза, сто процентов!

Но куда круче то, что кашу сварили с грибами (судя по сильному аромату и явственному привкусу) у солониной. Мне попался маленький и довольно жесткий — но все-таки кусочек мяса! Не такой, кстати, и солёнящий — видимо, крупа оттянула на себя немалую часть соли… И сама, кстати, уже вовсе не пресная.

Однако и это еще не все — кулеш ведь вобрал в себя и запах дыма костра, превратившись в нечто просто невероятное! Куда там всяким пловам в чайханах, вы это сперва попробуйте… Я замер с ложкой в руке, тщательно пережевывая пусть не жесткую, но довольно плотную по консистенции крупу — с самым, что ни на есть, мечтательным выражением на лице. Десятник заметил это — и, протягивая мне краюху хлеба (ни за что бы не подумал, что буду так рад обычному хлебу!), с ободряющей улыбкой заметил:

— Ну что? Хорош стрелецкий кулеш из полбы?

— Диво как хорош, голова!

Иван Петрович Шуйский замер у самого тына — наблюдая за противоположным, «татарским» берегом. Ногайцы, не сумев захватить брод внезапной ночной атакой, и крепко получив по зубам, покуда не спешили нападать. Их численное превосходство сейчас не играло ровным счетом никакой роли — штурмовать ведь придется под огнем пищалей и тюфяков, под ливнем стрел детей боярских, выкашивающих сгрудившихся на узком пространстве брода степняков. Всех, кто пойдет в первых рядах, можно смело записывать в смертники — за тын им не прорваться… Да и за тыном врага ведь ждет уже четыре полка детей боярских, немалая сила!

Ногаи это понимают — от самого мурзы до распоследнего нукера. Поэтому и мурза не спешит бросать людей в бой, и сами татары пойдут через брод теперь с великой неохотой! Беспокоило же воеводу другое — укрывшись за тыном, русским ратникам остается ждать лишь нового хода мурзы… Как в индийском шатрандже. Но мурза явно не прост, ночью едва не прорвался! И кто знает, что еще придумает ногаец — имея свободу маневра и возможность первым сделать новый ход⁈

Воинские инстинкты, приобретенные еще в Ливонии, подталкивали воеводу к действиям — и, вызвав к себе стрелецкого и пушкарского голов, ныне он теперь обернулся к обоим молодцам:

— А вот и мои орлы! Славно бились за тын, отбили ворога!

Крепкий, кряжистый помор довольно улыбнулся от похвалы княжеской, а вот стрелец лишь хмуро бросил в ответ — морщась от боли в разбитых губах:

— Да ведь не только мы тын держали, Иван Петрович. Детей боярских сотни полторы полегло, отражая натиск поганых…

Воевода согласно кивнул.

— Помню о том, браты. Как не помнить? Но и ваших молодцов похвалить потребно…

Приветливая улыбка постепенно угасла на лице Шуйского — сменившись серьезным, сосредоточенным выражением:

— Ну, а теперь к делу. Смотрите, братцы — вон в тех зарослях ивняка, по правую от нас руку, схоронилось сотни полторы татар с лодками. Оставим их как есть — и ночью они перевезут на наш берег еще несколько сотен ногаев… А ближе к рассвету ворог вновь пойдет на штурм. Так вот мыслю я, что татар с нашего берега нужно окончательно выбить!

Помор согласно кивнул — а вот стрелец, явно опустошенный прошедшей схваткой, осторожно заметил:

— Так у меня ведь чуть больше половины стрельцов в сотне осталось, княже… Да и ногаи придут своим на помощь, едва мы выйдем за тын и дадим первый залп по татарам! Добьют сотню — и тюфяки захватят, ежели мы людей Даниила с собой поведем…

Гольтяев наверняка ждал княжеского неудовольствия — но Иван Петрович лишь согласно кивнул:

— Правильно мыслишь, голова! А потому за тын выйдет две сотни детей боярских; твои же молодцы встанут вместе с пушкарями по правую сторону тына… И ежели ногаи бросятся на выручку к своим через брод, то дети боярские спешно из боя выйдут, откатившись по левую руку от ворот. Тем самым они откроют вам брод… Вот тогда-то — на выходе с реки — вы басурман и встретите огненным боем! Сперва дробом каменным, а там и свинцом стрелецким… Правильно я мыслю?

Даниил согласно кивнул головой:

— Верно говоришь, княже!

Сергий также неловко поклонился — но затем позволил себе озвучить сомнения:

— Лишь бы только татары за тын не прорвались вслед за детьми боярскими. Как бы нам тогда совсем худо не стало…

Князь, впрочем, был словно доволен последним замечанием — оно вызвало улыбку на его лице:

— Говорю же — дети боярские по левую руку откатятся. И от вас, и от ворот… Створки их мужи посошной рати уже подлатали, да и засов новый выточили — из дуба! И теперь, когда попрут поганые через брод, так просто за тын им уже не перемахнуть… А я мыслю так: после третьего вашего залпа пойду на вылазку с личным полком — тогда как вы огонь переносите на середину брода. Это чтобы подкрепление ногайцы вовремя получить не смогли… Вот тогда-то мы легко побьем ногайцев — с большим для врага уроном, отбив всякую охоту идти Сенькиным перевозом!